Лазарь абашидзе грех и покаяние последних времен

Грех и покаяние последних времен

Вступление

Глава I. Таинство покаяния Глава II. О грехах Маловерие Суеверие Кощунство и божба Пренебрежение к церковной службе Немолитвенность Духовная прелесть Гордость и тщеславие Человекоугодие Гневливость, раздражительность Грех осуждения Уныние Празднословие Ложь Воровство Сребролюбие Чревоугодие Пьянство Убийство Грех блудодеяния Глава III. Советы готовящемуся к исповеди Глава IV. Краткий разбор наиболее распространенных в наше время греховных увлечений Увлечение рок-музыкой Наркомания Современная магия Восточные культы 1. Индуизм 2. Йога 3. Дзен-буддизм 4. Каратэ, кунфу и т.п. Глава V. Маловерие и нецерковность Глава VI. Рассказ о мытарствах преподобной Феодоры Цареградской Глава VII. Пьянство Глава VIII. Поучения о покаянии св. отцов Церкви А. Об исправлении сердца Б. О страстях и пагубных пороках и о том, какие от каких рождаются В. Что есть истинное покаяние Г. Как должно каяться

Вступление

Покаяние есть таинство, в котором исповедующий грехи свои, при видимом изъявлении прощения от священника, невидимо разрешается от грехов Самим Господом Иисусом Христом.

Православный катехизис

…Покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших… Отвергните от себя все грехи ваши, которыми согрешали вы, и сотворите себе новое сердце и новый дух…

Иез. 18,30–31

Мы обращаем здесь речь свою к тем, которые живут духовной жизнью и деятельно ищут преуспеяния в ней, всячески избегая грехов смертных. Для тех же, которые живут не строго, а как случится, не тревожась, если и смертным грехом оскорбят Бога, потребно другое слово. Им надлежит глубоко скорбеть и горько плакать, строго всегда обсуждать свою совесть, и исповедовать без сожаления себя все грехи свои, и никаких не должны они по нерадению лишать себя средств, необходимых к уврачеванию и спасению их.

Бояться ли ада «ревностным» христианам?

Христианин, избрав неверный путь внутренней жизни, основанный не на истинном покаянии, а на некоторой тайной гордыне и с ней на других страстях, — далеко не всегда может заметить это сам; даже все признаки этой болезни могут быть так глубоко сокрыты, что только опытный духовник сумеет обнаружить ее.

В таком случае, надо заметить, — окружающие всегда скорее примечают в действиях обольщенного человека что-то больное, чем он сам; так что, когда нас обличают, надо всегда призадуматься и много раз приложить, примерить это обличение к себе, — вполне возможно, что оно не случайно.

Святые отцы говорят, что злые духи применяют и такой прием: забирают свои орудия, которыми растравляли наши страсти и как бы удаляются от человека; таким образом, все брани затихают и душевные недуги совсем не замечаются; когда же он расслабится и почтет себя в безопасности, тогда-то враг и вонзает свою отравленную стрелу в самую какую-нибудь уязвимую часть души, возжигает в ней самую жгучую какую-нибудь притаившуюся страсть, накопившую новых сил и жаждущую насыщения.

Как же избегать этого зла? Дело в том, что истинное добро в нас должно иметь основание только на заповедях евангельских, совершаться из-за страха или послушания, или же любви к Богу (смотря по духовной высоте нашей жизни), но никак не ради чего-либо иного: не ради самого подвижничества, или «духовности», или отделенного от Евангелия «добра», или «нравственности», или «святости», или даже «совершенства» — и других громких добродетелей, понимаемых отвлеченно; но стремиться совершать дела наши надо так, чтоб этим исполнить волю Божию, имея одну цель — угодить Богу.

Что бы человек хорошее ни делал, он не может ни на что из этого надеяться, должен всегда говорить: «Я раб ничего нестоющий, сделал то, что должен был сделать, и сделал слабо и нерадиво» (Лк. 17, 10).

Когда настало время кончины святого аввы Агафона, братия, заметив в лице его страх, сказали: «Отец! неужели и ты боишься?» Он отвечал: «Хотя я старался всеусиленно исполнять заповеди Божии, но я человек, — и не знаю, угодны ли дела мои Богу». Братия спросили: «Неужели ты не уверен, что дела твои благоугодны Богу?» Старец сказал: «Невозможно удостовериться мне в этом прежде, нежели предстану Богу: потому что иной суд Божий и иной человеческий».

Когда настало для аввы Арсения время кончины, тогда братия, бывшие при нем, увидели, что он плачет. Братия сказали ему: «Отец! неужели и ты страшишься?» Он отвечал: «Страшусь! Страх, ощущаемый мною в настоящий час, пребывал со мною с того времени, как я сделался монахом».

Пимен Великий говаривал братии своей: «Уверяю вас: куда ввергнут сатану, туда ввергнут и меня».

Много лет старец Силуан нес высокие подвижнические труды, много претерпел мучительных борений с бесами. Так, однажды ночью, во время молитвы старца, злые духи усиленно стужали ему и не давали чисто молиться. Он в скорби, с болезнью сердца, возопил ко Господу, прося научить его, как ему молиться и что делать, чтоб бесы не мешали ему. И услышал ответ в душе: «Гордые всегда так страдают от бесов». «Господи, — говорил старец, — научи меня, что должен делать я, чтоб смирилась моя душа.» И снова в сердце ответ от Бога: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся». После этого старец Силуан познал, что весь подвиг должен быть направлен на стяжание смирения. С того дня его «любимою песнью», как он сам выражался, стало: «Скоро я умру, и окаянная душа моя снидет в тесный черный ад, и там один я буду томиться в мрачном пламени и плакать по Господе: «Где Ты, Свет души моей? Зачем Ты оставил меня? Я не могу жить без Тебя».

«Ныне, во время земной жизни, часто нисходи умом в ад, чтоб не низойти туда навечно душею и телом», — поучал св. епископ Тихон Задонский

Только этот путь — самоосуждения, неверия себе, почитания себя худшим из грешников, достойным всяких мук, — святые отцы признавали спасительным и безопасным.

Избрав правильный путь духовной жизни, никак невозможно не пройти стезею страха и трепета за свою душу; все, кто спасался, — шли ею.

Из книги «Грех и покаяние последних времен»

Слезы протоиерея

«Absit invidia verdo»*
Протоиерей Дионисий Ветковский с семейством торопился на пристань, чтобы успеть сесть на пароход и отправиться в Кострому к своему тестю – кафедральному протоиерею. Очутившись в уютной каюте, отец Дионисий отдышался, потрепал по головам двух непоседливых сыновей, подмигнул супруге и, услышав гудок отправляющегося парохода, облегчённо вздохнул и снял шляпу.
Путешествие по Волге растянулось на целый день. В дороге было выпито множество чашек чая, съедено расстегаев и кренделей, переслушано разговоров о модных заграничных товарах, о разрешении на охоту и даже о том, что будто бы лопоухие люди лучше слышат. В конце дня утомлённый разговорами и поездкой отец Дионисий, увидев с палубы город, походивший на расправленный веер — пристани, купола церквей, блистающие в лучах заходящего солнца, — перекрестился и, отвернувшись от супруги, вполголоса произнёс:
– Ну и слава Богу, добрались! Сможем теперь у тестя отведать чего-нибудь поинтереснее чая.
Повсюду видны были милые сердцу места, и отцу Дионисию вдруг вспомнилось, как он, будучи привлекательным женихом, впервые прибыл сюда свататься. Как его здесь привечали! Какие бывали вечера! От былого восторга у него даже распушилась борода.
Было странно, что на пристани гостей не встречали. Делать нечего, надо нанимать извозчика. Ловко обогнув раскинувшийся в центре города сквер, с которого веяло медовым ароматом благоухающих лип, коляска с семейством протоиерея прибавила ход и направилась на Богоявленскую улицу.
Так вышло, что и в доме у тестя теплого приёма не наблюдалось. Старому протоиерею Евграфу нездоровилось, поэтому, быстро поприветствовав гостей и сославшись, что завтра к тому же предстоит служить заказную обедню, он откланялся и удалился к себе в спальню.
Немного отдохнув и посидев с родственниками за столом, отец Дионисий загрустил. Отварной судак, клюквенный морс и обыденные разговоры мало занимали его. Ещё вчера было истинное веселье, закончился Петров пост, но сегодня настала пятница, и потому в доме целый день готовили рыбу и со стола убрали крепкие напитки. Отец Дионисий зевнул и решил перебраться на большой кожаный диван, едва не смахнув краем рукава рясы керосиновую лампу, стоящую рядом на комоде. Он задержал её в руках и невольно остановил взгляд на старой вещице. И перед ним на мгновение возник краешек письменного стола грозного инспектора семинарии, на котором стояла точь-в-точь такая же керосиновая лампа.
– Надо же! – громко сказал отец Дионисий и, оглядевшись по сторонам, поставил «керосинку» на место.
Обычно, когда семинариста Ветковского отчитывали за какие-либо провинности, он старался сосредоточиться на каком-нибудь предмете и не упускать его из виду. Лампа живо напомнила ему о прошлом. Отец Дионисий потёр глаза, улыбнулся, вспомнив беззаботную семинарскую жизнь.
Посмотрев на занятых разговорами родственников, он ещё раз широко зевнул, сел на диван и запрокинул назад голову. Не успел протоиерей попасть в объятия Морфея, как пробили часы с кукушкой. Отец Дионисий открыл глаза и увидел рядом с собой брата супруги – коллежского регистратора Симеона. Долговязый блондин в новеньком вицмундире, прищурившись, посмотрел на супругу Ветковского, резко окинул взглядом гостившего семинариста Евгения, близкого родственника, и шёпотом произнёс:
– Ваше Высокопреподобие, если вы не сильно утомились в дороге, то хотел бы предложить вам с Евгением немного прогуляться по городу и, так сказать, пропустить пару рюмок чая за встречу. Тем паче, вчера завершился пост, и не так давно мне присвоили первый чин.
Отец Дионисий зашевелил бровями, посмотрел на лампу, потом на супругу и дал ответ:
– Tres faciunt collegiums. Да-да, трое составляют коллегию, – тихо добавил он.
Через полчаса все трое уже сидели в трактире, ели копчёную осетрину и разливали из гранёного штофа по чаркам рябиновую настойку. Из открытых настежь окон чувствовалось присутствие реки. Звучал граммофон. Смеркалось.
В одночасье отец Дионисий повеселел, глаза его заблестели, кончики ушей порозовели, и он попробовал даже негромко подпевать.
«Вниз по ма-ту-шке, по Во-лге», – вторил он.
– Смотрю, тут у вас цивилизация, прямо как в Петербурге или же в Москве, взамен устаревшей машины граммофон старается. Благодать! – произнёс отец Дионисий и после окончания песни подозвал полового.
Половой, лопоухий парень с большими голубыми глазами, чем-то похожий на оловянного солдатика, поклонился и принялся внимательно слушать заказ.
– Голубчик, что-то у нас не на шутку разыгрался аппетит, принеси-ка ты нам ещё этой дивной рыбки, – потирая руки, попросил отец Дионисий.
Видимо, устав от посетителей, от граммофона или ещё от чего-то, половой наклонил ниже голову и зашевелил губами, тем самым показывая, что не понимает.
– Надо же! – воскликнул отец Дионисий, – ещё сегодня на пароходе говорили о некоем поверье, что лопоухие люди лучше слышат. А тут такая комиссия! Повтори, милейший, осетрину! – громко сказал он и засмеялся, да так, что на уголках его глаз заблестели слёзы.
Лопоухий парень испуганно заморгал глазами, кивнул и удалился.
– Зря вы, батюшка, так с этим анафемским людом церемонитесь, – строго сказал Симеон. – Позвольте, в следующий раз я сделаю заказ. Пока на этих глухих тетерь как следует не крикнешь, они так и будут сонными мухами ползать.
– Ты, Симеоний, полегче! Отца Дионисия здесь толком никто не знает. Но мало ли! – предостерёг его тихим голосом Евгений.
– Будет вам, друзья, – сказал протоиерей и вытер большим пальцем остатки слёз. – Раз уж о лопоухих начал… Есть у меня одна давняя страсть…
Удивлённые Симеон и Евгений так сильно вытянули вперед шеи, что отцу Дионисию пришлось улыбнуться и на короткое время прервать свою речь.
– Да-да, есть одно, мягче сказать, увлечение, связанное с жизнью и повадками диких животных. Что греха таить, и духовенству порой бывает несладко. Когда молитва и пост не идут. Вот как раз в такие непростые минуты возьмёшь в руки бремовскую книжицу, полистаешь, посмотришь иллюстрации диких африканских животных, отвлечёшься, и на душе легче становится.
Вскоре подали осетрину, но Симеон, не желая отпускать от стола полового, жестом попросил его задержаться.
– Знаете ли вы, что африканский слон отличается от индийского размерами ушей? – оживлённо произнёс отец Дионисий и украдкой оглядел полового. – У первого они просто огромные, и с их помощью животное прекрасно слышит. А ушастые ежи, тушканчики? Из той же оперы! Так что вполне допускаю – строение ушных раковин лопоухих людей также способствует лучшему улавливанию звуковых частот.
После этих слов протоиерей замолчал, а Симеон, обращаясь к половому, заключил:
– Надеюсь, хорошо слышал каким тебя Господь даром наделил? Живо неси ещё штоф настойки!
Под общий пьяный смех лопоухий половой, склонив голову, поспешил удалиться.
Тот вечер в трактире завершился вполне спокойно и благополучно. Больше приятели особо ничего не заказывали, и потому полового никто из них не тревожил. А без четверти двенадцать довольная компания, доев последние куски осетрины и осушив из чарок последние капли настойки, отправилась восвояси.
Наутро отца Дионисия Ветковского, недовольного и сонного, ожидало неожиданное известие. Протоиерей Евграф так сильно занемог, что едва смог подняться с постели. Пришлось отцу Дионисию выручать тестя и вместо него служить заказную обедню.
В соборе издали он поприветствовал уже уведомлённого церковного старосту и стал готовиться провести исповедь.
Отцу Дионисию было неприятно, что запах спиртных паров могли почувствовать прихожане, поэтому он то и дело приклонял голову, стараясь ни на кого не смотреть.
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя. Всё-таки помогаю больному тестю», – мысленно утешал себя он.
Украдкой отец Дионисий повернулся лицом к людям, и его охватили тревога и ужас. В первых рядах стоял вчерашний знакомый – лопоухий половой. Его большие голубые глаза всматривались в протоиерея, и, казалось, что это смотрит не лопоухий вовсе, а святой угодник с иконы.
Чтобы не потерять сознание и не упасть, отец Дионисий задержался одной рукой за ширму, качнулся на месте и быстрым движением направился к парню. Приобняв его за плечо, протоиерей склонил голову и тихо произнёс:
– Прости меня, добрая душа, если сможешь! Виноват я перед тобой и небом!
Всю обедню отец Дионисий старался, чтобы никто не заметил его слёз…
*Лат. «Пусть не вызовет неприязни сказанное».

Скончался духовный писатель архимандрит Лазарь (Абашидзе)

Бетания (Грузия), 20 августа 2018 года

Архимандрит Лазарь (Абашидзе)

17 августа почил архимандрит Лазарь (Абашидзе), клирик Грузинской Православной Церкви, ревностный служитель Церкви Христовой, поборник чистоты православной веры, тонкий церковный писатель и публицист, критик церковного модернизма и экуменизма.

Архимандрит Лазарь, уроженец Абхазии, родился 25 августа 1939 года. После получения светского образования постригся в монахи. Был переведен в монастырь Бетания (Грузия), в котором благодаря архимандриту Иоанну (Майсурадзе) и схиархимандриту Иоанну (Мхеидзе), которые «работали в собственном монастыре экскурсоводами», скрывая подвиг поста и молитвы, установилась сосредоточенная монашеская молитвенная жизнь.

Бетания, которой отец Лазарь посвятил одну из своих замечательных книг («Бетания — “Дом бедности”»), стал первым мужским монастырем, который разрешили открыть в советское время в 1978 году. В 1990 году отец Лазарь расписал часовню в честь святой грузинской царицы Тамары. Там же ему было присвоено почетное звание архимандрита (игуменом Бетании был до 1997 г.). В это время отец Лазарь писал об аскетике, молитве, языческих религиях и экуменизме.

Архимандрит Лазарь был автором ряда душеполезных книг и статей, написанных для наших современников – православных христиан конца XX – начала XXI века. Его произведения основаны на учении святых отцов и уставах Православной Церкви. Архимандрит Лазарь неоднократно выступал со словом обличения духовных пороков, наиболее часто встречающихся на пути современного человека, таких как оккультизм, индуизм, йога и прочие. Перу архимандрита Лазарю (Абашидзе) принадлежит, в частности, такая известная в России книга как «Грех и покаяние последних времен: О тайных недугах души», которая неоднократно переиздавалась в последние годы.

Особенно непримиримую позицию отец Лазарь всегда занимал в отношении экуменизма. В 1997 году он стал одним из тех настоятелей монастырей и монашествующих, которые написали послание грузинскому Католикосу-Патриарху Илие II с требованием выйти из экуменического Всемирного совета Церквей. В 1997 году Католикос-Патриарх Илия II постановил выйти из ВСЦ.

Сегодня, 20 августа, отец Лазарь был похоронен.

Царство Небесное и вечный покой новопреставленному архимандриту Лазарю!

Книги архимандрита Лазаря (Абашидзе):

  • О тайных недугах души. М.: Сретенский монастырь, 1995.
  • Таинство исповеди: О грехах явных и тайных недугах души. М.: Родник, 1995.
  • Грех и покаяние последних времен. М.: Сретенский монастырь, 1995.
  • Ангелу Лаодикийской церкви. М.: Сретенский монастырь, 1998.
  • Бетания — «Дом бедности». М.: Изд-во Моск. подворья СТСЛ, 1998.
  • О монашестве. М.: Сретенский монастырь, 1998.
  • Пасха без креста, или Еще раз об экуменизме. М.: Изд-во Моск. подворья СТСЛ, 1998.
  • Грех Адамов: Возможно ли спасение некрещеных младенцев? М.: Изд-во им. Святителя Игнатия Ставропольского, 2001.
  • Новые дороги в ад: рок-музыка и наркомания. М.: Развитие духовности, культуры и науки: Аксиос, 2003.
  • Новые дороги в ад: восточные культы. М.: Развитие духовности, культуры и науки: Аксиос, 2003.
  • Мучение любви: келейные записки. Саратов: Изд-во Саратовской епархии, 2005.
  • Голос заботливого предостережения: учение о послушании святителя Игнатия, епископа Кавказского, в свете аскетического опыта святых отцов последних веков. Саратов: Изд-во Саратовской Епархии, 2010.
  • Горе миру от соблазнов. Москва: Духовное преображение, 2015.

Мучение любви

По благословению Епископа Саратовского и Вольского Лонгина

От издательства

От автора

Келейные записки Монастырь Бетания 1987–1995 гг. Остановимся, умолкнем, углубимся… Личность и монастырь Воцарившийся раб Решающая битва Притча Ощутивши пламень, беги! О! Если бы войти в ту дверь… Где мы находимся? Мучение любви Без страха Полужизнь, полусмерть Смотрите за собой… Все холоднее Мы так и не молимся Что возьмем с собой? Чужая песнь Непростая «простота» Потухающий огонь «Град», который «не может укрыться», ибо не хочет этого Брать – давать… Пташка и кукушка Талантливые чужаки Задержавшиеся гости Прошу тебя: не бери на себя чужих долгов Обманчивая оттепель Сердце думало любить. Но оно только больно Хижина при дороге ПрОпасть – ошуюю, пропасть – одесную Разожги беду Грустно почему-то Если б не Господь Гляди вверх Как выверяется вера Начать заново Горькое лекарство Одряхлел этот мир Распутица Закатывающееся солнце «Отолсте бо сердце людей сих» А наши скорби – откуда? Добродетель пренебрежена Лукавое мудрование Словеса лукавствия Как странно… Смотрящий на тени Жалкое зрелище Вовремя опомниться Сквозь кровлю Ключ, отворяющий внутреннюю жизнь Таинственное питие Афонские раздумья Афон. Сентябрь 1993 г. Святой Афон. 1994 г. Отблеск вечной красоты Еще раз на святом Афоне

Отзыв о книге «Мучение любви» – иг. Петр (Мещеринов)

От издательства

Книга, которую вы сейчас открыли, едва ли не самая необычная, неординарная из всех, выходивших в течение последнего десятилетия в российских православных издательствах. В подзаголовке она наименована «Келейными записками», и жанр ее, скорее всего, именно таков. Но по внутреннему содержанию она имеет настолько личный и в то же время искренний и откровенный характер, что порой более походит на исповедь, и потому ее название – «Мучение любви» – кажется максимально точно выражающим внутреннюю суть. В ней под тонким покровом слов скрываются не столько рассуждение, мысль, сколько живое чувство, боль сердца, пот, слезы и кровь.

Автор настоящих «Записок» – архимандрит Лазарь (Абашидзе), клирик Грузинской Православной Церкви,– хорошо известен российскому читателю. Эту известность отцу Лазарю принесли его многократно переиздававшиеся книги: «О тайных недугах души», «Грех и покаяние последних времен», «О монашестве», «Душе, отягощенной духом уныния» и ряд других, безусловно, достойных самого серьезного внимания и рассмотрения. Причина востребованности книг архимандрита Лазаря очевидна: они посвящены единому на потребу; отец Лазарь пишет и говорит о том, что важнее всего и о чем – вот горький парадокс! – пишут и говорят до чрезвычайности мало, а если все же и говорят, то зачастую недостаточно вдумчиво и глубоко. Причем слово его – слово живого опыта, слово не прозорливого, не святого, не «старца», но человека, который сам ищет в этой жизни спасения, сам пытается нащупать и действительно нащупывает стезю, ведущую к Богу, к живому общению с Ним. И это слово тем ценнее, что принадлежит оно нашему современнику, знакомому с немощами и недугами сегодняшнего мира не понаслышке, но опять-таки опытно, что он и исповедует перед своим читателем.

Отец Лазарь не уходит от остроты вопросов, встающих сегодня перед христианином, живущим посреди мира в полном смысле языческого, из этого мира происходящим, ощущающим его дыхание не только на «своей спине», но и в самом своем сердце. Он ищет ответ на эти вопросы прежде всего для самого себя и может предложить найденное другим.

Надо сказать, что при всей очевидности той пользы, которую приносят людям книги отца Лазаря, не у всех они вызывают однозначное отношение. Порой можно видеть и неприятие его мыслей и идей: кто-то называет его максималистом, кто-то говорит, что, прочитав книги, написанные им, человек невольно погружается в беспросветное уныние. Однако если кого-то отец Лазарь обличает и судит, то в первую очередь самого себя, и более чем где бы то ни было открывается это в тех «Записках», которые вы держите сейчас в руках.

Для каждого христианина естественно стремление спастись. Но спасение, как, со ссылкой на преподобного Петра Дамаскина, говаривал и писал преподобный старец Амвросий Оптинский, совершается не иначе, как «между страхом и надеждой». Мы нередко испытываем страх: наша совесть не дает нам полного удостоверения в том, что мы делаем все, что могли бы, ради того, чтобы даже не приблизиться к Богу, а хотя бы сохранить верность Ему. Нередко также мы упокоеваемся и на некой ложной надежде, которая происходит не от всецелого упования на Господа, полной, безоглядной преданности, доверия Ему, а от нечувствия, от забвения о времени испытания, когда обличительницей нашей пред судом Божиим явится обычно столь легко попираемая совесть.

Но вот предстать перед лицом этой соперницы1 уже сейчас, не уклоняясь от ее обвинений, не пререкаясь с ней, но самоохотно предоставляя в ее распоряжение свое сердце, чтобы боль обличения, спасительного страха и стыда пред Создателем вычистила из него все скверное и непотребное, обновила и преобразила его,– вот что по-настоящему трудно! Трудно отчаяться в себе спасительным и богоугодным отчаянием, понять, что нет в нас ничего достойного не только вечного блаженства, но даже и помилования на Страшном суде, понять это и все равно не отпасть от спасительного упования на неизреченную Божественную любовь. Трудиться над собой изо всех сил, выбиваясь из этих сил, сознавая притом, что весь наш труд – ничто, и надеяться только на Господа – вот в самых кратких словах тот узкий и тесный путь, идти которым, как свидетельствует Сам Христос, решаются немногие2.

«Мучение любви» – книга, написанная человеком, который следовать этим путем решился. Точнее, не книга, а дневник, первоначально вряд ли предназначавшийся для взора посторонних. Это не сборник поучений, наставлений, советов, не руководство, как можно было бы охарактеризовать прежние труды отца Лазаря. Здесь – желание поделиться со спутниками на дороге к вечности тем, что хотя бы отчасти было понято, открылось на ней, поделиться в том числе и собственными недоумениями и скорбями, не скрывая и не стыдясь их.

Вряд ли можно не согласиться с тем, что теплохладность – самая тяжелая болезнь современного христианства, а живая вера – то, чего более всего недостает каждому из нас. Мы, кажется, никак не можем заставить себя встать перед Богом прямо, поняв, что нас не отделяет от Него ничего, кроме наших грехов и нашего безразличия. Не можем заставить себя встать перед Богом и твердо сказать себе непреложную истину о том, что другой цели, кроме Бога, у нас нет и не может быть. И труднее всего бывает именно потому, что встать надо в одиночку, рядом не оказывается чаще всего никого или же поднимаются такие же немощные и малознающие люди, как мы.

Конечно, ни в коем случае не надо понимать слова об «одиночестве» спасающегося, как мнение о том, что спасающихся вовсе нет и нет никого, у кого можно было бы спросить совета и найти духовную поддержку. Имеется в виду нечто иное. Известен монашеский «афоризм», гласящий: «Бог и душа – это и есть монах». Однако то же самое относится в действительности и к любому христианину. У иеромонаха Василия (Рослякова; † 1993) есть замечательное стихотворение, переложение 38 псалма, а в нем такие слова:

Я немым оказался на людной земле,

Бессловесно смотрел на распятье добра,

И раздумья одни воцарились в душе,

И безумная скорбь одолела меня.

Запылало отчаяньем сердце мое,

Загорелися мысли незримым огнем,

И тогда в поднебесье я поднял лицо,

Говорить начиная другим языком:

Покажи мне, Владыка, кончину мою,

Приоткрой и число уготованных дней,

Может, я устрашусь оттого, что живу,

И ничто не осилит боязни моей.3

Это чувство, о котором так верно говорит отец Василий,– «устрашиться оттого, что живешь», причем так, что «ничто не осилит» этой «боязни», очень болезненно для сердца, но и по-настоящему спасительно. Оно рождается от острого, благодатью Божией подаваемого сознания того, насколько реально все, о чем мы в общем-то знаем, но от чего обычно наш разум как бы «отталкивается»: жизнь, смерть, Последний суд и приговор на нем. Приходит ощущение того, насколько все серьезно: за каждый день, за каждый час, за каждое мгновение, за поступки, слова, мысли и самые сокровенные движения сердца с нас однажды потребуется отчет. И если удержать в себе эту спасительную боль, эту «печаль по Богу»4, то жизнь с нею в душе превращается в то, что святые отцы именовали «мученичеством совести». И пусть даже и с советом, и с наставлением более опытных, но каждому приходится самому «перегорать» в огне этого мученичества, молиться, просить, чтобы Господь сохранил от заблуждения и уклонения от Него: ведь многое из того, что происходит в духовной жизни человека, происходит лишь между ним и Богом. Оттого-то и возникает ощущение, что идти приходится в одиночку.

И в этом отношении книга отца Лазаря – дар, который трудно переоценить. Читая ее, очень отчетливо понимаешь: нет, ты не один. Совершать свой путь во мраке трудно. И хотя, может быть, «Записки» отца Лазаря еще не свет, но они яркое и истинное свидетельство о свете, который ни объять, ни поглотить не может никакая тьма. Это свет непрестанного, ничем иным не удовлетворимого стремления человеческой души к Богу – того, что является подлинным содержанием жизни христианина, сущностью и глубиной христианства.

Не все, о чем говорит архимандрит Лазарь, представляется безусловным и бесспорным. Многое и самих издателей заставляет задуматься: а можно ли с этим до конца согласиться? Но вместе с тем игнорировать его мысли и рассуждения невозможно. Они если и не дадут ответ на самые «больные» вопросы, то помогут его найти. Не помогут – заставят хотя бы начать его искать.

…Отца Лазаря трудно назвать профессиональным писателем. Он, по сути говоря, не писатель, а монах. И если говорить о нем, как о «художнике», то, скорее, в собственном смысле этого слова. В его речи очень много образов, необычных, индивидуальных, возможно, не всегда стилистически безупречных, но очень глубоких. И издатели не ставили перед собой задачу качественно «исправить», «улучшить» его стиль. Это могло бы повлечь за собой утрату «Записками» их подлинности, живости и безыскусственности. Поэтому вмешательство редактора было минимальным, ограничивалось лишь той мерой участия, которая необходима при подготовке авторского текста к публикации. Практически неизменной осталась и структура этого своеобразного монашеского дневника, который по-своему уникален.

Не исключено, что когда-нибудь в будущем это издание станет своего рода «памятником» – ярким памятником той эпохи, того периода в истории Православной Церкви (Русской или Грузинской – не столь существенно), когда после десятилетий богоотступничества и богоборчества тысячи душ, откликнувшись на призыв Божественной благодати, устремились к ее нетленному свету. Устремились, невзирая на свое незнание, слабость, испорченность… Вступили в брань с миром и грехом в своих собственных сердцах. Побеждались и побеждали, сбивались с пути и снова находили его.

А сегодня «Записки» отца Лазаря – помощь и подспорье для всех нас, монахов и мирян, так же ищущих этот путь, так же переживающих это удивительное время, такое трудное и такое благодатное, когда так тяжело жить по-христиански и когда Бог настолько близок ко всем искренне ищущим Его.

От автора

Когда гонимые беженцы путешествуют через труднопроходимые горные перевалы в поисках далекой страны своего счастья, бредут по одному или небольшими группами по незнакомым тесным тропам, затерянным между скал, по краю жутких стремнин, пересекают глубокие ущелья, взбираются на крутые вершины, терпят холод, голод, изнемогают от усталости и, главное, от неизвестности будущего, колеблются в надежде на благополучный исход этого многострадального пути,– тогда каждый жаждет слышать слово подкрепления, обнадеживающие известия от тех, кто уже побывал впереди или, быть может, даже видал издали, за синевой гор, сияние искомой страны.

Некоторые достигали уже покойных мест и оттуда слали послания и призывы, поднимающие дух народа, указывали направление пути, способы преодоления препятствий, предупреждали о возможных опасностях. Но до запоздавших странников, спасающихся бегством в числе самых последних беженцев, эти ободряющие гласы едва доходили, а сильнейшая запуганность и крайнее изнеможение этих путников еще более усугубляли их унылое настроение, нерешительность и недоверие как друг к другу, так и к тем, кто издали звал их быть смелее. Сильно, сильно приуныла эта запоздалая группа бедняг. Многие уже блуждают в полном неведении направления пути, многие сбиваются с верной дороги и умирают от голода либо оказываются растерзаны дикими зверями, которые чуют добычу и часто подолгу подстерегают, не отобьется ли от толпы одинокий, изнемогший путник.

Крайне опасно стало путешествовать в одиночку; да и группами пробираться через суровый край ненамного легче. В толпе особенно страшна паника, когда то один, то другой начинает сомневаться в правильности пути, в том, верно ли знает дорогу впереди идущий, все принимаются кричать, спорить, каждый подает свой совет, куда идти, группа разделяется, и в результате опять многие сбиваются с дороги, становятся добычей рыкающих хищников, которым великое ныне раздолье.

В таких обстоятельствах утешение и подкрепление душевных сил приносит лишь общение путешествующих во время ночных горных привалов, когда удается разжечь костер да еще сварить какую-нибудь жалкую похлебку из найденных трав, зерен или припасенных полузаплесневелых сухарей. Какое утешение тогда поделиться своим горем, выслушать друг друга, посочувствовать ближнему, рассказать ему о своей усталости, пожаловаться на боль в ногах, на головокружение, поговорить о страхованиях в пути, иной раз и посмеяться над своим малодушием, радуясь тому, что страшное миновало! По большей части здесь все вздохи, покивания головой, тихая смиренная речь, усталость и сострадание, вопросы, остающиеся без ответов… Но в этой горемычной общности, скорбном единении, сплетении душ одним бременем и несением одного креста, в общем ожидании исхода, в надежде избавления – немалая отрада и, главное, прояснение цели, смысла, оживление ревности, подкрепление мужества.

В сложных, запутанных и скорбных обстоятельствах у нас всегда возникает потребность найти ясное и однозначное указание пути с детальным просчетом каждого шага, который мы должны предпринять. Мы все желаем найти такого опытного, духовного, прозорливого наставника, который безошибочно просчитал бы нам все наши житейские перипетии и прописал безошибочный рецепт от всех болезней и недомоганий; нам часто представляется, что все наши духовные поиски должны быть направлены именно на отыскание такого вот «старца» и тогда все потечет ровно и плавно без особых уже с нашей стороны тревог и беспокойств. Но мы забываем (или и не знаем), что этот прямой, незаблудный и легкий путь нерасторжимо сопряжен с немалым подвигом послушания, отсечения своей воли, отвержения самости. И ох как больно и многострадально для несмиренной и непростой души это благое иго5 полного и беспрекословного подклонения своей выи под руку такого старца! Но без подвига, без болезней, без внутренней ломки наших «окаменелостей» не спастись. Любовь к Богу (а спасется, то есть приблизится к Богу, без сомнения, только тот, кто возлюбил Его, и возлюбил немало), эта любовь должна пройти огнь очищения, испытания, освящения. Потому-то путь и лежит через крутые горы и по краю пропастей, по узкой и иной раз малохоженой тропе. Все реже и реже встречается этот подвиг доверия наставнику и веры в близприсущий таинству послушания Промысл Божий.

И то правда, что доверяться стало небезопасно, что по-настоящему опытных наставников не найдешь «днем с огнем», зато многие сами лезут в «старцы», так что не от каждого-то и отобьешься. И не поймешь порой, то ли недоверие оттого, что доверять некому; то ли есть кто-то достойный доверия, да доверяющихся нет никого. Но факт, что странники весьма блуждают теперь и чаще всего находятся в очень путаных, неудобопонятных и зело смущающих душу ситуациях – среди каких-то скал, зарослей колючек и во мраке ночи без звезд. Мечутся туда и сюда, задают вопросы, но ответов не слышат.

Все чаще приходит на память история с Иовом Многострадальным, тяжкие недоумения которого не могли разрешить мудрые, глубоко сочувствующие ему друзья. Но ответ на вопросы праведника и не мог быть выражен словом, не мог родиться в спокойно, холодно-логично работающем сознании. Испытывалась любовь Иова к Богу, сердце его очищалось и закалялось в огне этого жестокого испытания, и что мог здесь успеть рассудок? Из уст страждущего Иова исходили недоуменные вопросы, из уст его благодушествующих друзей – умные ответы. Но Иов оказался пред Богом выше и праведнее своих друзей6. Вот и нашему поколению нищих странников свойственнее задавать вопросы, пожимать плечами, вздыхать и, болезнуя, соскребать гной со своих ран, а разрешение недоумений предоставить Самому Господу.

Все это переживали и оплакивали отцы наши, когда шли той же «юдолью плача»; они передали нам эти воздыхания, разделили с нами нашу печаль – и нам гораздо легче от их слов. Вот строки из книги святого епископа Игнатия, которая так и названа – «Приношение современному монашеству», то есть нам непосредственно:

«Перелетая чрез греховное море, мы часто ослабеваем, часто в изнеможении падаем и погружаемся в море, подвергаемся опасности потонуть в нем. Состояние наше, по причине недостатка в руководителях, в живых сосудах Духа, по причине бесчисленных опасностей, которыми мы обстановлены, достойно горького плача, неутешного рыдания. Мы бедствуем, мы заблудились, и нет голоса, на который могли бы выйти из нашего заблуждения: книга молчит, падший дух, желая удержать нас в заблуждении, изглаждает из нашей памяти и самое знание о существовании книги. Спаси мя, Господи, взывал Пророк, провидя пророческим Духом наше бедствие и приемля лице желающего спастись, яко оскуде преподобный!7 Нет духоносного наставника и руководителя, который непогрешительно указал бы путь спасения, которому желающий спастись мог бы вручить себя со всею уверенностию! Умалишася истины от сынов человеческих, суетная глагола кийждо ко искреннему своему8 , по внушению душевного разума, способного только развивать и печатлеть заблуждения и самомнение»9.

Не раз этот святой отец говорил, что монахи последних времен должны спасаться скорбями. Но откуда бы взяться скорби, если бы была во всем для нас ясность и понятность, куда и как идти, что и отчего с нами происходит? И это недоумение, эту «оставленность» необходимо принять и понести, как часть нашего креста. Вздыхать о нашей «никуданегодности», печалиться о нашей всегреховности, воздевать руки к небу об избавлении от многовидных зол, обступивших нас, и иметь единое упование на Господа! Видеть трезво свое положение, скорбеть и молиться о нем – уже бОльшая часть спасительного нашего делания. И чего еще нам ждать от себя?

И в настоящих записках нет ответов и разрешения множества возникающих недоумений, а именно эти самые «вопросы без ответов» – «охи», «ахи», вздохи, многоточия и вопросительные знаки вместо восклицательных. Полезны ли, наставительны ли хоть сколько-нибудь такие вот воздыхания еще одного из нищих, горемычных сегодняшних странников? Но, может, кто-то воздохнет вместе с ним, покивает грустно и понимающе главой, посочувствует, сам задаст ряд вопросов, на которые никто теперь не станет ему отвечать? Так вот посидим, поохаем и, немного обогревшись, побредем дальше со своими нищенскими котомками, но уже не так одиноко, не так печально.