Пушкин о крылове

5 цитат о Крылове

Какой он, «русский Лафонтен»? Беспечный, ленивый, лукавый и искусный. Пушкин, Гоголь, Жуковский, Вяземский и Белинский — о Крылове

Текст: ГодЛитературы.РФ
Фото: chitai-gorod.ru

А. С. Пушкин

«Ко­нечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, мо­жем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно оста­нутся любимцами своих единоземцев. Некто справед­ливо заметил, — что простодушие есть врожденное свойство французского народа; на­против того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и жи­вописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов».

А. С. Пушкин. «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова», 1825 г./az.lib.ru

Н. В. Гоголь

«…Крылов. Выбрал он себе форму басни, всеми пренебреженную, как вещь старую, негодную для употребленья и почти детскую игрушку — и в сей басне умел сделаться народным поэтом. <…> Его басни отнюдь не для детей. Тот ошибется грубо, кто назовет его баснописцем в таком смысле, в каком были баснописцы Лафонтен, Дмитриев, Хемницер и, наконец, Измайлов. Его притчи — достояние народное и составляют книгу мудрости самого народа. Звери у него мыслят и по­ступают слишком по-русски: в их проделках между собою слышны проделки и обряды производств внут­ри России. Кроме верного звериного сходства, кото­рое у него до того сильно, что не только лисица, мед­ведь, волк, но даже сам горшок поворачивается как живой, они показали в себе еще и русскую природу. <…>

Н. В. Гоголь. «В чем же наконец существо русской поэзии и ее особенность», 1845 г./az.lib.ru

В. А. Жуковский

«…Мы позволяем себе утверждать решите­льно, что подражатель-стихотворец может быть автором оригинальным, хотя бы он не написал и ничего собственного. <…> …Крылов может быть причислен к переводчикам искусным и потому точно заслуживает имя стихотворца оригинального. Слог басен его вообще легок, чист и всегда приятен. Он рассказывает свободно и нередко с тем милым простодушием, которое так пленительно в Лафонтене. Он имеет гибкий слог, который всегда применяет к своему предмету: то возвышается в описании величественном, то трогает вас простым изображением нежного чувства, то забавляет смешным выражением или оборотом. Он искусен в живописи — имея дар воображать весьма живо предметы свои, он умеет и переселять их в воображение читателя; каждое действующее в басне его лицо имеет характер и образ, ему одному приличные; читатель точно присутствует мысленно при том действии, которое описывает стихотворец».

В. А. Жуковский. «О басне и баснях Крылова»/az.lib.ru

П. А. Вяземский

«Россия радовалась и гордилась им и будет радоваться и гордиться им, доколе будет процветать наш народный язык и драгоценно будет русскому народу русское слово».

П. А. Вяземский. Из неоконченной статьи «О смерти И. А. Крылова», 1880 г./az.lib.ru

В. Г. Белинский

«Личность Крылова вся отразилась в его баснях, которые могут служить образцом русского себе на уме, — того, что французы называют задней мыслью. Человек, живой по натуре, умный, хорошо умевший понять и оценить всякие отношения, всякое положение, знавший людей, — Крылов тем не менее искренно был беспечен, ленив и спокоен до равнодушия. Он все допускал, всему позволял быть, как оно есть, но сам ни подо что не подделывался и в образе жизни своей был оригинален до странности. И его странности не были ни маскою, ни расчетом: напротив, они составляли неотделимую часть его самого, были его натурою».

В. Г. Белинский. Из статьи «Иван Андреевич Крылов», Отечественные записки. 1845 г./az.lib.ru

Крылов и его крылатые слова

Мы все знаем Ивана Андреевича Крылова как известного поэта и баснописца, чьи выражения стали крылатыми. Но что он был за человек? Какие события из его жизни коренным образом повлияли на его творчество?

На эти вопросы можно найти ответы в сборнике эссе главного редактора «Семейной православной газеты» Наталии Голдовской “О верных друзьях и вере”, где она рассказывает о жизни и духовных поисках великих людей.

Цель автора — познакомить читателя с ними, показать, какими они были на земле. Сегодня мы публикуем отрывок о второй половине жизни Крылова, когда он пришел к успеху и был известен уже во всем мире.

О важности Крылова

Пасху Иван Андреевич Крылов обычно встречал в Казанском соборе. Народу собиралось много, он старался пробраться вперёд. Люди сопротивлялись, и тучному телу Крылова доставалось от окружающих. Как-то жандарм увидел страдания баснописца и сказал:

— Господа, пропустите Ивана Андреевича Крылова!

Народ расступился, освобождая дорогу не узнанному, но дорогому человеку.

«Едва ли какой писатель при жизни своей имел столько приятностей, как наш Крылов; едва ли чьё-либо самолюбие было так лелеяно, даже до упоения, как нашего баснописца…» — считал его биограф Михаил Евстафьевич Лобанов.

А сколько забавных историй рассказывали про поэта! Однажды Крылов обедал в трактире, где сидел генерал, украшенный звёздами. У генерала не хватило денег, чтобы расплатиться.

— Мой друг, ты знаешь меня? — спросил он хозяина трактира.

— Нет, — ответил тот.

— Ну, так запиши моё имя и адрес и пришли человека за деньгами.

— Если Иван Андреевич за вас поручится…

— Да разве ты меня знаешь? — удивился Крылов.

— Как вас не знать, батюшка! Вас весь свет знает.

Но жизнь писателя не была ни лёгкой, ни приятной. Как жизнь всякого умного, талантливого и порядочного человека.

“Когда таланты судишь ты…”

Вторая половина его жизни удивительно спокойна и бедна на события. В отличие от первой. Крылов жил в квартире при библиотеке, ходил на службу, ездил в Английский клуб и к друзьям, изредка сочинял, много читал старых романов — чтобы убить время. И очень любил покушать. Эта его страсть была всем известна. Но Иван Андреевич, словно предупреждая знакомых, писал:

Когда таланты судишь ты,
Считать их слабости трудов не трать напрасно;
Но, чувствуя, что в них и сильно, и прекрасно,
Умей различны их постигнуть высоты.

Князь Вяземский вспоминал: «Пушкин читал своего „Годунова“, ещё не многим известного… В числе слушателей был и Крылов. По окончании чтения я стоял тогда возле Крылова, Пушкин подходит к нему и, добродушно смеясь, говорит:

— Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и, на глаза ваши, не хороша.

— Почему же не хороша? — отвечает он. — А вот что я вам расскажу.

Проповедник в проповеди своей восхвалял Божий мир и говорил, что всё так создано, что лучше созданным быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый, с двумя округлёнными горбами, спереди и сзади.

„Не грешно ли вам, — пеняет он ему, — насмехаться надо мною и в присутствии моем уверять, что в Божьем создании всё хорошо и всё прекрасно? Посмотрите на меня“.

— „Так что же, — возражает проповедник, — для горбатого и ты очень хорош“.

Пушкин расхохотался и обнял Крылова».

Но не в любой компании оставался баснописец. Однажды обед начался с осуждения некоторых лиц. И Крылов исчез.

— Мне стошнилось, — объяснял он потом. Стошнилось ему, когда он читал стихи Гюго: «Если бы я Богом был, я отдал бы миры…» Иван Андреевич написал на полях:

Мой друг, когда бы был ты Бог,
То глупости такой сказать бы ты не мог.

“А без любви какое уж веселье?”

В 1838 году праздновали пятидесятилетие творческой деятельности Крылова. Князь Одоевский говорил речь:

— Ваши стихи во всех концах нашей величественной Родины лепечет младенец, повторяет муж, воспоминает старец; их произносит простолюдин как уроки положительной мудрости, их изучает литератор как образцы остроумной поэзии, изящества и истины.

Князь не знал, что крыловские басни читают ещё и монахи в монастырях. Их любил преподобный Амвросий Оптинский, другие оптинские святые.

Уже в ХХ веке архиепископ Иоанн (Шаховской) советовал родителям выбирать детям для заучивания басни Крылова. Писал, что истина у баснописца полуоткрыта:

«Он скорее подобен мудрецу, загадывавшему царям загадки, чтобы их научить и вразумить».

В 1841 году Крылов перестал служить в Императорской публичной библиотеке и из казённой квартиры переехал на тихий Васильевский остров.

Жил он уединённо. Брат Лев умер, и у Крылова не осталось родственников.

«Лучшие друзья его были в могиле; лета, а особливо тучность отяготили его; сердце осиротело, он грустил. Посещаемый литераторами, он был разговорчив, ласков и всегда приятен», — вспоминал Лобанов.

«Бывал ли он влюблён? — спрашивал князь Вяземский. —…сказал он как нельзя милее:

Любви в помине больше нет,
А без любви какое уж веселье?

Но и это сказано скорее умом, нежели сердцем…»

“Довольно сердца одного”

Иван Андреевич купил дом, но вселиться в него не успел. «Он умер в осьмом часу утра 9 ноября 1844 года… За несколько часов до кончины он сравнил себя с крестьянином, который, навалив на воз непомерно большую поклажу рыбы, никак не думал излишне обременить свою слабую лошадь только потому, что рыба была сушёная. Крылов в обыкновенном, ежедневном разговоре, увлекаемый своим талантом, беспрерывно говорил экспромтом сравнения, которые могли бы послужить материалом для превосходных басен».

«С истинным христианским чувством приобщился он Святых Таин, произнёс слабым голосом: „Господи, прости мне прегрешения мои!“ — и глубоко вздохнул. Вздох этот был последним вздохом незабвенного Крылова…» — вспоминал Лобанов.

Двести басен написал Крылов. Много это или мало? На вопрос ответил Пётр Плетнёв: «На него никогда не пройдёт мода, потому что успех его от неё никогда не зависел. Никто не откинет Крылова, кто читает для того, чтобы окрепнуть умом и обогатиться опытностию».

Чтоб Бога знать, должно быть Богом.
Но чтоб любить и чтить Его,
Довольно сердца одного.

Это тоже важнейший опыт Ивана Андреевича Крылова.

Больше интересных фактов из биографий русских классиков вы можете узнать в книге “О верных друзьях и вере”

>Биография Ивана Крылова

Крылов Иван Андреевич (1769-1844) – русский поэт, автор более 200 басен, публицист, занимался издательством сатирико-просветительских журналов.

Детство

Иван появился на свет в Москве 13 февраля 1769 года.

Отец, Крылов Андрей Прохорович, был бедным армейским офицером. Когда усмиряли пугачёвский бунт в 1772 году, он состоял на службе в драгунском полку и проявил себя героем, но никаких чинов и медалей за это не получил. Наукам особо отец не обучался, но писать и читать умел. Выйдя в отставку, он был переведён на государственную службу в должность председателя магистрата Твери. Хорошего дохода такая служба не приносила, поэтому семья жила очень бедно.

Мама поэта, Крылова Мария Алексеевна, рано осталась вдовой. Муж умер на 42-ом году жизни, старшему сыну Ивану было только 9 лет. После смерти главы семейства жизнь Крыловых стала ещё беднее. Ранние детские годы Ивана прошли в разъездах, так как по долгу отцовской службы семья очень часто переезжала.

Образование

У Ивана Крылова не было возможности получать хорошее образование. Когда он был маленьким, отец научил его читать. Сам старший Крылов чтение очень любил и оставил в наследство сыну большой сундук, полный книжек.

Рядом проживали состоятельные соседи, разрешившие мальчику присутствовать на уроках французского языка, который преподавали их детям. Так Иван постепенно выучил иностранный язык. В общем, всё своё образование Крылов получил в основном только за счёт того, что очень много читал.

А вот, что его сильно привлекало в подростковом возрасте, – так это шумные ярмарки и кулачные бои, торговые площади и народные сборища, он любил потолкаться среди люда простого и послушать, о чём они речи ведут. Одно время он даже принимал участие в уличных боях, которые назывались «стенка на стенку», сам парень был очень крепким и рослым, поэтому зачастую выходил победителем.

Трудовая деятельность

Ввиду того, что семья испытывала нужду, Крылов очень рано начал работать. В 1777 году его взяли в магистрат Твери, где до смерти служил отец, на должность подканцеляриста. Платили там копейки, но так семья, по крайней мере, не умирала с голода.

В 1782 году мать с сыновьями переехала в Санкт-Петербург, чтобы хлопотать о пенсии. Здесь Иван устроился на работу в казённую палату с жалованием 80-90 рублей.

В 1788 году умерла мать, и на Крылова полностью легли обязанности по воспитанию младшего брата Льва. Иван Андреевич всю жизнь потом заботился о нём, как о родном сыне. Работа в казённой палате перестала устраивать Крылова и он перешёл трудиться в Кабинет Её Величества (это было учреждение типа личной канцелярии Императрицы).

Литературная деятельность

В 1784 году Крылов написал своё первое произведение – оперное либретто «Кофейница». В последующие два года он сочинил ещё две трагедии «Клеопатра» и «Филомела», затем последовали комедии «Бешеная семья» и «Сочинитель в прихожей». Так молодой драматург стал близко сотрудничать с театральным комитетом, получив при этом даровой билет.

Следующая комедия «Проказники» отличалась от двух предыдущих, она уже была по-новому смелой, живой и остроумной.

В 1788 году в журнале «Утренние часы» были напечатаны первые басни Крылова. Едкие и полные сарказма одобрения у читателей и критиков они не получили.

Крылов принял решение забросить государственную службу и заняться издательской деятельностью. В течение нескольких лет он занимался выпуском сатирических журналов:

  • «Почта духов»;
  • «Зритель»;
  • «Санкт-Петербургский Меркурий».

В этих журналах он печатал свои басни и некоторые прозаические произведения.

Власти не слишком жаловали такой сарказм Крылова, Императрица даже предложила ему уехать за границу на некоторое время. Но Иван Андреевич отказался и переехал в Зубриловку – имение князя Голицына. Там он работал в качестве секретаря, учил детей, а также писал пьесы для домашних спектаклей.

К активной литературной деятельности Крылов вернулся в 1806 году. Он приехал в Санкт-Петербург, где поставил одну за другой две комедии «Модная лавка» и «Урок дочкам», имевшие огромный успех.

А в 1809 году начался взлёт Крылова как баснописца. Первый сборник его басен включал в себя 23 произведения, среди них знаменитая «Слон и Моська». Книга оказалась весьма популярной, и читатели стали с нетерпением ждать новых басен Крылова.

Наряду с этим Иван Андреевич вернулся к государственной службе, почти 30 лет он проработал в Императорской публичной библиотеке.

Из-под пера Крылова вышло более 200 басен, в них он обличал и человеческие пороки, и русскую действительность. Каждому ребёнку известны такие его произведения:

  • «Волк и Ягнёнок»;
  • «Ворона и Лисица»;
  • «Стрекоза и Муравей»;
  • «Лебедь, Рак и Щука»;
  • «Мартышка и очки»;
  • «Квартет».

Многие выражения из его басен прочно вошли в разговорную русскую речь и стали крылатыми.

Последние годы жизни

В последние годы своей жизни Крылов был на хорошем счету у царской власти, получил должность статского советника и имел предостаточное пенсионное пособие. Он разленился, не стеснялся слыть неряхой и обжорой. Можно сказать, что весь его талант под конец жизни растворился в гурманстве и лени.

Официально Крылов не был никогда женат, но его современники утверждали, что он жил в гражданском браке со своей кухаркой Феней, и от него она родила дочь Сашу. Когда Феня умерла, Саша жила в доме Крылова, потом он выдал её замуж, нянчил детишек и после смерти всё своё состояние отписал Сашиному мужу.

Скончался Иван Андреевич от воспаления лёгких 21 ноября 1844 года.

Басни про Крылова

Кончил Андрей Прохорович лучше своего литературного двойника: капитану Крылову удалось отстоять от бунтовщиков Яицкий городок. При этом он так досадил Пугачеву, что тот собирался казнить не только капитана, но и всех его домочадцев: в пугачевской канцелярии были расписаны улицы, где те должны были висеть. Перед началом осады капитан Крылов отправил жену и сына в Оренбург: там, по словам капитана Миронова, было «и войска и пушек довольно, и стена каменная». В пути мать прятала будущего баснописца в большой глиняной корчаге.

Никакой награды капитан Крылов не получил, и доживал, служа на мелкой чиновничьей должности в Твери. После него остался сундук с книгами, дать сыну образование Андрей Прохорович не сумел. Юный Крылов учил французский из милости, присутствуя на уроках у соседских детей. Позже говорили, что в этом же доме он прислуживал за столом. Перебравшись в Петербург, Крылов устроился мелким чиновником, жалованье ему платили копеечное. Его ждала судьба пушкинского Евгения: беспросветная бедность, безвестность, жалкая смерть. Позже появится много историй об его лени, сибаритстве, о висевшей над его любимым диваном картине, которая вот-вот должна была упасть и пришибить своего владельца. Чинить раму Крылов, тем не менее, не собирался: он-де все рассчитал: упав, картина полетит по касательной, и не заденет дивана.

В ходу был и анекдот о Крылове и пирожках. Однажды он был поражен их дурным вкусом, открыл крышку кастрюли, где пирожки лежали, и увидел, что та изнутри подернута зеленью. «Я, — говорил Крылов, — и подумал: ведь я восемь их съел и ничего, дай я попробую и остальные восемь съесть, увидим, что будет. Съел, и до сих пор живу».

Перед нами даже не Обломов, а пародия на героя Гончарова, но в молодости Крылова все было иначе. В Петербург приехал богатырь с широченной грудью и пудовыми кулаками: в Твери Крылов был известным кулачным бойцом, там он стоял в «стенке» и запросто сбивал с ног матерых поединщиков. Он сам выучился музыке, в том числе и игре на скрипке, языкам — в том числе итальянскому. Стал театральным завсегдатаем, начал писать не слишком удачные пьесы. Затем из-под его пера выходят первые басни, которые никто не заметил. Он деятелен и собран, свою литературную карьеру Крылов выстраивает по крупицам, наперекор всему — современники, критики и коллеги-литераторы не считают его одаренным человеком. Но он упрямо идет вперед, так, что ему позавидовал бы и антипод Обломова, гончаровский Штольц, начинает издавать собственный журнал… А затем все меняется, через несколько лет Крылов оказывается в роли приживала, обосновавшегося в сельской усадьбе вельможи.

Деревенская жизнь сводит его с ума: приезжие дамы, гуляющие в парке, видят Крылова в образе сатира, голого, заросшего бородой, с нестрижеными ногтями. Через некоторое время мы обнаруживаем его в роли профессионального игрока, разъезжающего по ярмаркам, просиживающего ночи за карточным столом. Ходила история о том, как Крылов, без гроша в кармане, сорвал огромный, тридцатитысячный куш: в случае проигрыша ему пришлось бы повеситься или пустить себе пулю в лоб. Когда императрица велела принять меры против завзятых картежников, и у одного из них во время обыска нашли коробки с золотыми часами и связки ассигнаций, самым известным запретили въезд в Москву и Петербург. В их число попал и Крылов. Московский генерал-губернатор Измайлов прочел ему нотацию:

— …А вам, милостивый государь, должно быть стыдно. Вы, известный писатель, должны были бы сами преследовать порок, а между тем не стыдитесь сидеть за одним столом с отъявленными негодяями…

Судьба Крылова пошла под откос из-за литературных неудач. Журнал «Почта духов» вышел два раза и закрылся: на него подписались 80 человек, зато сарказма и едкости в нем было столько, что это раздражало царицу. У «Меркурия» было 170 подписчиков, и он закрылся через год. Из Крылова не вышел издатель, он не стал успешным публицистом и модным драматургом, его мечта рухнула. Прозябание в чужом поместье, служба секретарем, жизнь профессионального игрока и тридцатитысячная ставка, когда у него не было ни гроша, стали путешествием в Аид, прижизненной смертью, — но за ней последовало воскрешение. Он вернулся в литературу с иным опытом, новым пониманием людей, другим взглядом на жизнь. Басни, которые он теперь писал, пользовались огромным успехом. Пришло прочное положение, за ним обеспеченность: Крылов получил место в библиотеке, затем и пенсион, со временем тот увеличился в четыре раза. В отставку он вышел статским советником, штатским генералом.

Работая над баснями, он оттачивал каждое слово, доводил до предельного совершенства мысль. В его быту, при этом, царил такой хаос, что ужаснулся бы и Обломов.По утрам Крылов густо посыпал ковер пшеном и открывал окно: воробьи и голуби завтракали, орошая спальню пометом, а он ими любовался. Хозяйство вела кухарка Фенюшка, друзья Крылова уверяли, что она растапливает печь его библиотекой. Говорили и другое: книги у Крылова-де так засалены, что он приучил кухарку различать их по пятнам на переплете. Стоит ему сказать: «подай мне поскорей Гомера, Эврипида или Ксенофонта!» как Фенюшка приносит нужный том. А те, кто знал, как Феничка готовит, поражались тому, что Крылов еще жив.

Когда Крылова в первый раз представляли вдовствующей императрице Марии Федоровне, обнаружилось, что у него прохудился сапог, из него торчит большой палец в носке, и носок тоже дырявый. Наклонившись, чтобы поцеловать ей ручку, Крылов чихнул. Императрица рассмеялась, и пригласила его к обеду.

Он пренебрегал внешней стороной жизни так, как это делали дзэнские мудрецы, здесь была своя философия. Говорило это и о том, что на месте пламени, которое когда-то билось в его груди, остался пепел.

Рассказывали, что в молодости он полюбил дочку небогатых помещиков, посватался, получил родительский отказ, а потом барышня стала чахнуть от горя. Ему отправили письмо с согласием, а он ответил, что с нетерпением ждет свадьбы, но денег на путешествие в Калугу у него нет — пусть они привезут невесту в Петербург. Родители оскорбились, мероприятие расстроилось. На самом же деле барышня была петербурженкой, звали ее Екатериной Алексеевной Константиновой, нищему Крылову она отказывала несколько раз. Замуж Екатерина Константинова так и не вышла, и воспитывала детей сестры. А Крылов души не чаял в дочке своей кухарки, и завещал ей все, что у него было. Говорили, что Фенюшка родила от него, — это тоже был вполне обломовский сюжет.

Иван Андреевич Крылов заканчивал жизнь в славе, достатке, пользуясь всеобщим уважением. Над его обжорством и странными привычками посмеивались, но вчуже кажется, что это была роль, которую Крылов талантливо играл. Он был очень умен, и знал, что маска чудака дает свободу, возможность ни с кем не церемониться. Так, как он, Императору Всероссийскому не отвечал никто:

— Ба, Иван Андреевич, давно не виделись!

— Да, государь, а кажись соседи…

Еще одной странностью Крылова была любовь к пожарам: говорили, что без него не горел ни один петербургский дом. Быть может, огонь напоминал ему и о его собственной молодости, ярко начавшейся и быстро перегоревшей. О том, что, погибнув, можно встать из пепла… И о печальной мудрости, — горьком, но не самом плохом жизненном итоге.

Онлайн чтение книги
Родная Речь. Уроки Изящной Словесности

Евангелие от Ивана. Крылов

В безусловной, широчайшей славе Ивана Андреевича Крылова ощущается привкус второсортности. Эта терпкость – конечно, от оскомины, которую набили почти за два века крыловские басни. Однако и современники не все были в восторге от его произведений: весьма критически, например, смотрел на Крылова саркастический интеллектуал Вяземский. Но он и ему подобные находились в явном меньшинстве. “За Крылова” были и Пушкин с Жуковским, и Булгарин с Гречем, и Гоголь с Белинским. Наверное, такое единодушие как раз и смущало Вяземского.

Дальше – по всей российской истории – в любви к Крылову сходятся консерваторы и либералы, монархисты и социал-демократы, красные и белые. Вопреки завету Некрасова, никто не нес и не несет с базара Белинского и Гоголя, а вот Крылова – несут и знают наизусть. С популярностью дедушки Крылова может сравниться разве что Пушкин. То, что в массовой памяти хранятся только отдельные строчки, – это нормально, иначе и не бывает в общественном функционировании стихов. С Пушкиным дело обстоит точно так же: “Мой дядя самых честных правил”, “Я помню чудное мгновенье”, “Богат и славен Кочубей” – а как дальше?

Когда Крылов умер, последовало высочайшее повеление воздвигнуть ему памятник. Как сказано в циркуляре Министерства просвещения, “сии памятники, сии олицетворения народной славы, разбросанные от берегов Ледовитого моря до восточной грани Европы, знамениями жизни и духовной силы населяют пространство нашего необозримого отечества”.

Крылову предстояло немедленно после кончины стать таким символом духовной силы, каким до него были признаны только три литератора: Ломоносов, Державин и Карамзин.

Компания характерная. Основатель первого университета, реформатор русского языка Ломоносов, величественный одописец Державин, главный российский историк Карамзин. И с ними – автор стишков, по определению Гегеля, “рабского жанра”. Басенник.

Памятник был поставлен в петербургском Летнем саду, и в жизнь России вошел не только автор запоминающихся строк, но и конкретный человек: толстый, сонный, невозмутимый, в окружении зверюшек. Дедушка. Мудрец. Будда.

Этой поистине баснословной славе не могли помешать никакие вяземские. Введение плебея – по рождению и по жанру – в сонм русских духовных небожителей было только частичной расплатой за науку. Признание, которым облекали Крылова все режимы и все властители, – лишь малая толика долга, в котором пребывает перед Крыловым Россия. Потому что его басни – основа морали, тот нравственный кодекс, на котором выросли поколения российских людей. Тот камертон добра и зла, который носит с собой каждый русский.

Такая универсальность Крылова ввергает его в гущу массовой культуры. Отсюда и ощущение второсортности – слишком уж все ясно. Хоть парадоксы и двигают мысль, в сознании закрепляются только банальные истины. Когда обнаружилось, что сумма углов треугольника не всегда равна 180 градусам, а параллельные прямые могут и пересечься – обрадоваться могли лишь извращенные интеллектуалы. Нормального человека эти новости должны раздражать, как бесцеремонное вторжение в налаженный умственный быт.

Заслуга Крылова не в том, что он произнес бесконечно банальные и оттого бесконечно верные истины. Они были известны и до него. В конце концов, нельзя забывать и то, что Крылов следовал известным образцам – от Эзопа до Лафонтена. Главным его достижением стали именно ловкие строчки, в которые были облечены прописные истины. Но самое важное совершил даже не сам поэт, а годы и обстоятельства российской истории, благодаря которым значение Ивана Андреевича Крылова в русской культуре грандиозно и не идет ни в какое сравнение с ролью Эзопа для греков или Лафонтена для французов.

Незатейливые крыловские басни во многом заменили в России нравственные установления и институты.

Примечательно, что и сам Крылов, и его современники – даже весьма проницательные – полагали, что он растет как раз от моралистики к высокой поэзии, и не ценили утилитарную пользу басен. “Многие в Крылове хотят видеть непременно баснописца, мы видим в нем нечто большее”, – писал Белинский. И далее: “Басня как нравоучительный род поэзии в наше время – действительно ложный род; если она для кого-нибудь годится, так разве для детей. Но басня как сатира есть истинный род поэзии”. Примерно так же отзывался о крыловских баснях Пушкин.

В этих суждениях явственен элемент оправдания: все же басня – дело служебное, низменное, детское. Другое дело, если она – сатира.

Великие умы оказались неправы. Крылов написал две сотни басен, из которых уцелели для отечественной культуры не больше двух десятков. Десять процентов – это очень высокий показатель. Но существенно то, что уцелели вовсе не те стихи, которыми гордился автор и восхищались современники. Только в специальных работах упоминаются когда-то сенсационные “Пестрые овцы” или “Рыбья пляска”, в которых Крылов разоблачал и бичевал. Они – за пределами массового сознания, как пересекающиеся параллельные прямые. Зато бессмертны строки “А вы, друзья, как ни садитесь, все в музыканты не годитесь”. Неслаженные квартеты существуют во все времена, без всяких политических аллегорий.

Басне достаточно того, что она по сути своей – и так аллегория. Первая метафора в человеческом сознании. Когда человек задумался, как ему вести себя в окружающем мире, он проиллюстрировал свое мнение примером. А обобщенный пример – и есть басня. Только на помощь пришла младенческая идея антропоморфизма: так появились говорящие лисы, львы, орлы.

То, что на струнных играют проказница Мартышка, Осел, Козел и косолапый Мишка, – уже забавно, уже достаточно. Лишь скуку может вызвать знание, кого обозначают эти звери: департаменты законов, военных дел, гражданских и духовных дел, государственной экономии. Посвященные современники могли тонко улыбаться: как отхлестал Крылов Мордвинова с Аракчеевым. Но уже через несколько недель никто не помнил о разногласиях в Государственном совете – тем более через годы. Осталась складно выраженная банальная истина: суть не подменишь суетой, умение – болтовней. Тем и жив “Квартет”, – а не сатирой.

Но Крылов не мог знать, кем останется в памяти потомков, и уж конечно не думал оставаться моралистом. Моралистом он уже был – с самого начала.

Насмотревшись на разные стороны жизни (с девяти лет в чиновничьей службе – в Твери, а потом в Петербурге), Крылов обличал порок с 15-летнего возраста, когда написал комическую оперу “Кофейница”. Затем пришел черед журнала “Почта духов”, который он писал и издавал в одиночку.

Это были зады Новикова и Фонвизина – российский просветительский классицизм: тщеславная Таратора, глупый граф Дубовой, вертихвостка Новомодова, бездарный Рифмоград, распутницы Бесстыда, Всемрада, Неотказа. По сути, такие произведения не предназначены для чтения: достаточно ознакомиться со списком действующих лиц. Имена исчерпывают классицистское негодование при виде пустоты петиметров и щеголих, засилья французов, ничтожества идеалов светского человека: “Я сыскал цуг лучших английских лошадей, прекрасную танцовщицу и невесту; а что еще более, так мне обещали прислать маленького прекрасного мопса; вот желания, которые уже давно занимали мое сердце!”

Мрачным обличителем бродит моралист по балам и приемам, резко выделяясь стилизованной простотой на фоне общества: “Из Америки или из Сибири изволили вы сюда прибыть? – спросил меня незнакомый. – Я очень любопытно желал бы услышать от вас о тамошних диких народах; по вашим вопросам мне кажется, что они еще не лишились своей невинности”.

Невинное сознание обличителя Крылова более всего возмущали браки по расчету, супружеские измены, проворный разврат, любовники знатных дам, набранные из сословия лакеев и волосочесов. Несоразмерность его ярости заставляет подозревать какую-то личную обиду. Во всяком случае, облик невозмутимого Будды, добродушного дедушки не вяжется с этим Савонаролой. Примечательно, что к басням Крылов пришел, когда ему уже было за сорок, – и, похоже, это возрастное: как громогласные декларации молодости сменяются старческим брюзжанием, так классицистские проповеди сменились нравоучительными аллегориями про лисичек и петушков.

Но и в баснях Крылов оставался в первую очередь моралистом – несмотря на старания тогдашних и позднейших любителей его творчества выявить остросатирическую тенденцию. Кому сейчас есть дело до политических убеждений баснописца? Он по какому-то недоразумению бесповоротно зачислен в некий прогрессивный лагерь. Это Крылов, автор басен “Конь и Всадник” (о необходимости обуздания свободы), “Сочинитель и Разбойник” (о том, что вольнодумец хуже убийцы), “Безбожники” (о покарании даже намека на неверие!).

Но в исторической перспективе все сложилось правильно: этих басен никто не знает, и не надо – потому что они скучны, замысловаты, длинны, темны. А лучшие написаны стройно и просто – настолько, что являют собой одну из загадок русской литературы: никто до Пушкина так не писал. Кроме Крылова. Пушкин открыл шлюзы потоку простоты и внятности, но Крылов как-то просочился раньше.

Чеканные нравоучительные концовки крыловских басен легко было заучивать гимназистам. Гимназисты росли, у них появлялись дети и ученики, которых они усаживали за те же басни. Чиновники и государственные деятели были выросшими гимназистами, воспитанными опять-таки на аллегорической крыловской мудрости. Российскую гимназию сменила советская школа, но басни остались, иллюстрируя тезис о нетленности искусства.

Когда Белинский писал, что басня “годится разве для детей”, он явно недооценивал такое функционирование жанра. Детское сознание охотно усваивало и несло по жизни нравственные нормы, гладко изложенные в рифму при помощи интересных зверюшек. На это накладывались обстоятельства российской истории.

Главный нравственный источник христианского мира – Писание – многосмыслен и альтернативен. Даже самая определенная из речей Иисуса – Нагорная проповедь – допускает множество толкований. Даже когда “ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им? Он сказал им в ответ: …Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют” (Мф 13:11–15) – это снова иносказание. И так со всеми евангельскими притчами: истина, скрытая в них, всегда неоднозначна, сложна, диалектична.

Страна, не знавшая Реформации – парадоксально прошедшая лишь через контрреформацию (раскол), и народ, часто путавший, где Бог, а где царь, – ориентировались более на евангельскую букву, чем на евангельскую притчу. Упор на буквальное прочтение текста породил в России литературоцентристскую культуру, с которой связаны высочайшие взлеты и глубочайшие падения в истории нации.

Российская мысль, развиваясь, подошла-таки к понятию альтернативной нравственности. Но произошли исторические события – и вновь воцарилась догма, однозначная мораль. Басни Крылова – тоже догма, но куда более удобная, внятная, смешная. А главное – усвоенная в детстве, когда вообще все усваивается надежнее и долговечнее.

Но раз в силу отсутствия демократических институтов и гласности мораль в России тяготела к одноплановой определенности, то не отразил ли это Крылов, опираясь при этом на народную мудрость? Пишет же Гоголь: “Отсюда-то (из пословиц) ведет свое происхождение Крылов”. В любом учебнике русской литературы как общее место отмечается, что моралистические концовки басен вытекают непосредственно из народных пословиц. Но так ли это?

На самом деле фольклор отнюдь не сводится к ряду прописных истин. Действительно, любой басне Крылова можно подобрать аналог среди пословиц. Но с тем же успехом – и прямо противоположную концепцию. Там, где баснописец предлагает готовый рецепт, народное сознание ставит перед выбором.

В басне “Мартышка и очки” бичуется невежество. Пословица вторит: “Умный смиряется, дурак надувается”. Но рядом существует и другое изречение: “Много ума – много греха”. Или еще циничнее: “Не штука разум, штука деньги”.

Хвастаться и врать нехорошо – поучает Крылов в басне про синицу, которая грозила поджечь море. Правильно – соглашается народ: “Доброе дело само себя хвалит”. Но и: “Не бывает поля без ржи, а слова без лжи”.

“Ларчик” ратует за простоту без суемудрия. Пословица тоже умиляется: “Где просто, там ангелов со сто”, но тут же опровергает: “Простота хуже воровства”.

С детства всем известно, что трудолюбивый Муравей – герой положительный, а попрыгунья Стрекоза – отрицательный. Пословица призывает: “Хочешь есть калачи, так не сиди на печи”, но народ сомневается: “От работы не будешь богат, а будешь горбат”.

И так – с любой темой. Знаменитое русское хлебосольство отражено в пословицах, наряду с известной “Гость в дом – Бог в дом” куда менее популярная “Хорош гость, коли редко ходит”. Диалектический подход блестяще представлен в пословицах о пьянстве: от “Много вина пить, беде быть” – к “Пьяница проспится, к делу годится” – и до “Пьян да умен, два угодья в нем”.

Все это не похоже на лапидарность крыловских формул, которые выскакивают из русского человека быстрее, чем он успевает их осмыслить. “За то, что хвалит он Кукушку”, “Ай, Моська, знать, она сильна”, “У сильного всегда бессильный виноват”, “Речей не тратить по-пустому, где нужно власть употребить”.

Произошло удивительное. Это не Крылов зафиксировал нравственную мудрость народа в форме басен. Это народ утвердил в своем сознании крыловские басни в качестве нравственной мудрости.

Слишком многое в российской истории сопротивлялось тому, чтобы моральным кодексом управляла принципиальная диалектичность этических норм, идущая от мифов, Сократа, евангельской притчи, рационализма, индивидуализма.

А Крылов – всегда рядом. Удобный, простой, запоминающийся, однозначный. Снабдивший набором нетленных истин про мартышек и кукушек. Избавивший от хлопот альтернативного мышления, химеры терпимости, разброса плюрализма, утомительной многослойности демократического сознания.

Есть соображение о том, что полнота жизни терпит ущерб от незнания и неумения осознать многообразие путей добра и зла. Но и на это есть басня – про Лягушку, которая хотела раздуться до размеров Вола, да лопнула.

Общественное, идеологическое, надлитературное значение Крылова подчеркивается даже его долголетием. Он как-то сумел охватить весь период становления русской словесности. Почти ровесник Карамзина, он был на 30 лет старше Пушкина, на 45 – Лермонтова и пережил их всех. Он вошел в историю культуры патриархом – беспечным, ленивым, спокойным, знающим что-то такое, что доверил только безмолвному клодтовскому зверью у подножия памятника.

А Россия уже столько лет бьется над загадкой Крылова, которого лучшие умы либо недолюбливали (Вяземский), либо хвалили за несущественное (Белинский, Гоголь) и несуществующее (Пушкин) и обсуждали: низкий жанр басня или нет, подлинная поэзия у Крылова или второразрядная. Но Крылов создал не литературный жанр, а этическую систему. И даже предусмотрел в своем универсальном басенном комплексе недооценку и неблагодарность – написав “Свинью под Дубом”.

Рассказы о дедушке Крылове (1769–1844)

О чем рассказывал Пушкин
Впервые в русской истории имя Крыловых мелькнуло во время Пугачёвского восстания в 1773 году, когда Пугачёв взял Яицкий городок и осадил его крепость, где заперся небольшой гарнизон. В числе командиров этого небольшого отряда был и капитан Андрей Крылов. По словам А. С. Пушкина, этот человек, решительный и благоразумный, принял начальство над отрядом, успокоил и ободрил солдат, после чего натиск был отражён.
Через некоторое время, продолжает Пушкин, приступ повторился. Ночью пугачевцы взорвали крепостной вал и кинулись вперёд. Этот бой длился девять часов подряд, однако кончился и на этот раз ничем. Рассерженный Пугачёв поклялся повесить своих упорных противников, офицеров Симонова и Крылова, и вдобавок всё семейство последнего.
Маленькому Ивану Андреевичу было тогда четыре года, и, случись обещанное Пугачевым, не знали бы мы с вами ничего про Кота и Повара, про Моську и про Слона. Однако капитан Крылов сумел переправить свое семейство подальше от опасностей, в Оренбург.
Подканцелярист
Капитан Крылов умер в Твери, оставив свою семью в совершенной бедности, без средств к существованию. Сколько ни писала его вдова прошений о пенсии, жалуясь на крайнюю бедность, буквально умоляя о помощи, осиротевшей семье храброго капитана никто не помог. Пришлось бедной женщине ходить по домам, читать молитвы по покойникам, тем добывая себе хлеб. А десятилетнего Ивана Андреевича определили на службу в тверской магистрат в качестве подканцеляриста.
Маленький десятилетний чиновник быстро узнал, как тяжка рука чернильного начальства, и тут же, будучи в должности, как говорилось тогда, нагляделся он на чиновничий грабеж средь бела дня, на взяточничество и казнокрадство, особенно ярко цветшие по глухим углам в провинциях Российской империи.
Всё это потом еще пригодится писателю, и читатели его времени станут: одни удивляться, другие негодовать на то, как много и сколь хорошо знает баснописец звериные повадки казённого беззакония и лицемерия. Только узнавать подобные премудрости жизни было мальчику и в самом прямом смысле больно.
Крыловы не долго остаются в Твери, а перебираются в столицу. Мать снова безуспешно принимается хлопотать о пенсии, а тринадцатилетний Иван Андреевич снова служит. Но теперь он уже не «под», а самый полный «канцелярист», правда что разница невелика, и тоскует юный чиновник на своей службе по-прежнему.
В эти же столь еще молодые годы пробует подросток Крылов и писать, но до знаменитых басен ещё очень далеко. Сейчас он завзятый любитель театра, поклонник «Недоросля» Фонвизина, которому много подражает в своих сочинениях. Сочинял он в то время пьесы, однако сцены они не увидели, а их автор вскоре совсем отстал от драматургии, сделался поэтом и журналистом.
«Утренние часы», «Почта духов», «Зритель» – так называются журналы, где печатались разные стихи молодого Ивана Андреевича, и среди них вот такие, например, многозначительные строчки:
…Мне чин один лишь лестен был,
Который я ношу в природе, –
Чин человека…
Одинокий…
О себе, о своей жизни Иван Андреевич рассказывать не любил, когда любопытствовали, – отмалчивался, но кое-что все же становилось со временем известным.
В воспоминаниях современников Крылов всегда одинок: ни родственников у него, ни жены, только одни приятели… Но вот есть свидетельство, относящееся к тем временам, когда он издавал в Петербурге журнал «Зритель», то есть к 1790–1791 годам.
Надо прежде сказать, что в молодости Иван Андреевич вовсе не был таким домоседом, каким он стал известен впоследствии, когда анекдоты ходили о том, как он из Петербурга ни шагу… Но в то время случилось ему быть в Брянске, и там Иван Андреевич полюбил молодую девушку. Звали ее Анною, была она из рода потомков Ломоносова, красива и не бедна, а Иван-то Андреевич – очень беден. И хотя они полюбили друг друга, однако пришлось им расстаться. Больше они так и не увиделись в жизни, но прожили людьми одинокими, остался холост Иван Андреевич, не вышла замуж и Анна Алексеевна, много раз помянутая в его ранних стихах.
Слава и почести
Известность, а потом и великую славу принесли Крылову его басни, очень русские по языку своему и самые российские всем содержанием.
Прожил Иван Андреевич очень долгую жизнь – три четверти века. На его глазах Россия не раз воевала, поднимала восстания, хоронила царей, бывала и тиха и бурна. Крылов застал еще екатерининскую Россию. По приказу «императрицы-просветительницы» произведён был обыск в типографии «Г-н Крылов с товарищи», а затем Иван Андреевич был допрошен в полиции и «Зритель» ему пришлось закрыть. Ещё позже вынужден был он уехать из Петербурга, и долгое время его имя не появлялось в печати.
В царствование Павла, время свирепой армейской муштры, шагистики и цензуры, по прямому приказу царя были просто вычеркнуты из русского языка слова «гражданин» и «отечество»… И об этих временах рассказывает язвительная «шуто-трагедия» Крылова «Подщипа», где с намеком на Павла глупый принц Трумф собирается весь народ перестрелять из пушек… Кстати, эта комедия найдена была впоследствии в бумагах у многих декабристов.
Иван Андреевич пережил и Павла, а при Александре I наступил относительно свободный период русской истории, который как раз счастливо совпал с лучшей порой в творчестве Крылова.
С 1806 года уже до смерти своей Крылов никуда из Петербурга не выезжал, разве что на дачу, под город. Целых тридцать лет он прослужил в Публичной библиотеке под началом у А. Н. Оленина, с которым был тесно дружен и в доме которого бывал чуть не ежедневно. Здесь, у Оленина, собирались самые интересные люди той поры: Батюшков, Пушкин, Гнедич, переводчик «Илиады» Гомера, и еще многие другие писатели, художники, артисты и учёные.
Про некоторые из крыловских басен сохранились рассказы, толки, предания.
И вот, пожалуй, что самое знаменательное: басни о войне 1812 года знали наизусть простые солдаты, люди, как правило, ни читать, ни писать не умевшие. Особенно велика была слава «Волка на псарне». Рассказывают, что эту басню знал и любил сам Михаил Илларионович Кутузов, ему нравилось, как говорит Ловчий Волку:
Ты сер, а я, приятель, сед…
В волке все видели Наполеона, который думал покорить Россию, да просчитался и вместо «овчарни» попал на «псарню». Рассказывают даже, что, произнося эту крыловскую строчку, Кутузов лукаво поднимал свою фуражку, и делались видны его седины…
Вот другая история. Дело было в петербургском Английском клубе во время обеда. Один из сидевших за столом горячо уверял других, будто ел он недавно огромную стерлядь…
Тут этот человек встал и принялся показывать, какой величины была необычайная рыба. Он развёл руками, прикидывая на глазок и приговаривая: «Она была длинной вот как от меня и… вот как до Ивана Андреевича». Крылов сидел за столом напротив.
При последних словах Иван Андреевич, ничуть не улыбнувшись, отодвинулся вбок вместе со стулом и очень серьезно, даже с готовностью спросил рассказчика: «Не мешаю ли я вам?»
Посмотрите басню «Лжец» – она явилась на свет как раз из этой смешной истории.
Два брата
Был у Ивана Андреевича младший брат, Лев Андреевич, тоже с детства хлебнувший горя человек. Он был бедным армейским офицером, судьба которого печальна и несчастна: вечно без гроша, в латаном мундире, а вот душу он имел чистую, добрую и возвышенную и бесконечно был предан старшему брату.
Последние годы братья не виделись. Младшего не пускали служба и бедность, да и долго было в ту пору ехать с юга России в Петербург. Семнадцать лет не виделись братья, но очень любили друг друга, и Иван Андреевич всегда помогал Льву: то деньги посылал, то книги, то скрипку – «прогонять скуку»… А Лев Андреевич по-детски, беззаветно радовался успехам старшего брата, гордился его баснями. Чтобы стали понятнее их отношения и чтобы представить себе, в какой манере писали тогда русские люди письма друг дружке, вот вам одно из писем от брата Льва к брату Ивану:
«Я вчера начитал в «Инвалиде» («Русский Инвалид» – журнал), что было в Академии большое собрание и с неизреченной радостью увидел, что тебе и г. Карамзину за отличные ваши сочинения все единодушно согласились поднести золотые медали, а особливо тебе, голубчик-тятенька, сам президент поднес медаль… Теперь мне желательно знать, кто такой президент, а также и другие… Пожалуйста, уведомь меня, голубчик, какое изображение на медали и на какой ленте, и не поленись, срисуй мне её и пришли, чем много меня обрадуешь…»
Мы уже говорили тут с вами о милом сердцу Крылова доме Олениных, где был он не гость, а свой, домашний человек… Так вот, у Олениных вдруг заметили, что сделался Иван Андреевич молчалив больше обычного и мрачен. Однако о причине мрачности никому ничего не говорил, а спрашивать его не решались. Только позже, спустя много времени, Елизавета Марковна Оленина, к которой Крылов был особенно привязан, спросила:
– Что это с вами было, Крылочка? Вы на себя не походили.
– У меня, – отвечал Иван Андреевич, – был родной брат, единственное существо на свете, связанное со мной кровными узами. Он умер. Теперь я остался один.
«И с тех пор, – прибавляла Елизавета Марковна, – в доме у нас разговор об этом никогда не возобновлялся». Так по своему обыкновению все личное и тем более грустное Крылов таил от других, ну а многое забавное расходилось между людьми как-то само.
Картина
Вот анекдот о Крылове, записанный А. С. Пушкиным. Тут, в этих строках, как древние травинки в куске янтаря, сбереглись до нас две драгоценные улыбки: одна Пушкина, другая Крылова.
«У Крылова над диваном (где он обыкновенно сиживал), сорвавшись с одного гвоздика, висела наискось по стене большая картина в тяжёлой раме. Кто-то дал ему заметить, что и остальной гвоздь, на котором она еще держалась, не прочен и что картина когда-нибудь может упасть и убить его. «Нет, отвечал Крылов, – угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову».
Пером и кистью
Вы тут видите великолепный портрет Крылова, нарисованный Карлом Брюлловым, а вот еще и другой, на этот раз словесный. Он сделан И. С. Тургеневым.
«Крылова я видел всего один раз – на вечере у одного чиновного, но слабого петербургского литератора. Он просидел часа три с лишком, неподвижно, между двумя окнами – и хоть бы слово промолвил! На нем был просторный, поношенный фрак, белый шейный платок; сапоги с кисточками облекали его тучные ноги. Он опирался обеими руками на колени и даже не поворачивал своей колоссальной, тяжелой и величавой головы, только глаза его изредка двигались под нависшими бровями, Нельзя было понять, что он, слушает ли и на ус себе мотает, или просто так сидит и «существует». Ни сонливости, ни внимания на этом обширном, прямом русском лице, – а только ума палата… да по временам что-то лукавое словно хочет выступить наружу и не может – или не хочет – пробиться сквозь весь этот старческий жир».
Всегда очень молчаливый, а тут, в этот вечер, видимо, еще и скучающий, но удивительно мощный старик встает за строками этого описания так же живо и ярко, как глядит он с портрета Брюллова.
И вот так же живо, со всем разнообразием ума и способностей, глядит из крыловских басен никогда не унывающее, и лукавое, и простодушное лицо русского народа. Весь характер народа виден! Вот за эту-то правду портрета, нарисованного с пониманием и большой любовью, за это и любим в России Крылов.
Его басни помнятся, фразы из них вошли в повседневный язык, стали в нём пословицами, которые и мы с вами употребляем едва ли не ежедневно.

Биография Ивана Андреевича Крылова 

И.А. Крылов родился 2 (13) февраля 1769 года в Москве. «Отец Крылова (капитан), — указывал Пушкин в записях к «Истории Пугачева», — был при Симанове в Яицком городке. Его твердость и благоразумие имели большое влияние на тамошние дела и сильно помогли Симанову, который вначале было струсил. Иван Андреевич находился тогда с матерью в Оренбурге. На их двор упало несколько ядер, он помнит голод и то, что за куль муки заплачено было его матерью (и то тихонько) 25 р.! Так как чин капитана в Яицкой крепости был заметен, то найдено было в бумагах Пугачева в расписании, кого на какой улице повесить, и имя Крыловой с ее сыном».

В 1774 году отец будущего поэта вышел в отставку и поселился в Твери, где занял должность председателя губернского магистрата. После его смерти мать, впавшая в нужду и подрабатывавшая услугами в богатых домах, упросила местное начальство принять девятилетнего сына, получившего домашнее образование, на службу — переписывать деловые бумаги. А в 1782 году, переехав с матерью в Петербург, Крылов уже сам поступил канцеляристом в Казенную палату. В Петербурге он увлекся театром, в котором ставились пьесы Фонвизина, Княжнина, Сумарокова, близко познакомился с актерами И. Дмитревским и П. Плавильщиковым, с директором театров генерал-майором П.А. Соймоновым. Сам Крылов в 1783 году написал комическую оперу в стихах «Кофейница», не попавшую, впрочем, ни в печать, ни на сцену.

Следующим сочинением Крылова стала трагедия «Клеопатра».

«Клеопатра» тоже не была ни напечатана, ни поставлена, а Дмитревский отнесся к трагедии столь сурово, что Крылов понял: тратить время на ее переделку не стоит. Успех пьесы в то время в огромной степени зависел от общественного положения автора: безвестный разночинец Крылов никак не мог вот так сразу войти в круг признанных авторов. «Постоянная нехватка средств и наличие огня в крови», как заметил писатель В. Петров, привели к тому, что в 1788 году Крылов в сатире-памфлете «Проказники» столь резко высказался в адрес своих обидчиков, что Княжнин и Соймонов попросту порвали с ним всякие отношения. Первые басни, напечатанные Крыловым в 1788 году в журнале «Утренние часы», тоже прошли совершенно незамеченными. Тогда Крылов решил издавать журнал.

В 1789 году вышел в свет первый номер «Почты духов». Это был, можно сказать, журнал одного автора. Все его страницы занимала философическая переписка духов воздушных, водяных и подземных с арабским мудрецом Маликульмульком. «Чем более живу я между людьми, — указывал Маликульмульку гном Зора, — тем больше кажется мне, будто я окружен бесчисленным множеством кукол, которых самая малая причина заставляет прыгать, кричать, смеяться. Никто не делает ничего по своей воле, но все как будто на пружинах». При таком слишком уж конкретном подходе «Почта духов» не могла долго просуществовать и скоро была закрыта цензурой. Тогда с 1792 года начал выходить новый журнал — «Зритель», издаваемый уже не одним Крыловым, а литературным кружком, в который вошли А.И. Клушин, И.А. Дмитриев и П.А. Плавильщиков. В программной статье «Нечто о врожденном свойстве душ российских» с возмущением говорилось о давнем дворянском космополитизме, против которого и был поведен огонь. Впрочем, уже в мае 1792 года «Зритель» тоже был закрыт. Такая же судьба постигла и основанный Крыловым (в компании с Клушиным) журнал «Санкт-Петербургский Меркурий».

На некоторое время Крылов отошел от литературных дел. Средства для существования начала приносить ему карточная игра, в которой он оказался величайшим и дерзким мастером (а говорят, и фокусником). Гастроли Крылова запомнили в Москве, Нижнем Новгороде, Ярославле, Тамбове, Киеве, Могилеве, Серпухове, Туле. В конце концов, карты, наверное, и сгубили бы его, но в начале 1797 года он близко подружился с князем С.Ф. Голицыным. Князь предложил Крылову занять место его личного секретаря и домашнего учителя. Теперь Крылов много времени проводил в имении князя — селе Казацком Киевской губернии. Владея несколькими языками, он обучал сыновей князя языкам и словесности, играл на музыкальных инструментах. Специально для домашнего театра Голицыных Крылов написал шутовскую трагедию «Трумф, или Подщипа» и сам сыграл в ней роль Трумфа — наглого немецкого принца.

11 марта 1801 года в России произошел дворцовый переворот: император Павел I был задушен, на престол вступил Александр I. Князь Голицын, пользовавшийся доверием нового царя, был назначен лифляндским генерал-губернатором, а его секретарь произведен в правители канцелярии. Два года Крылов прослужил в Риге, а осенью 1803 года переехал в Серпухов к своему брату Льву Андреевичу — офицеру Орловского мушкетерского полка. Тогда же в Петербурге впервые была поставлена на сцене пьеса Крылова — «Пирог». Этот успех позволил Крылову вернуться к литературе. Появились его пьесы «Модная лавка», «Лентяй», а дружба с баснописцем Дмитриевым подтолкнула к переводу некоторых басен Лафонтена. В конце концов, Крылов вернулся в Петербург и навсегда в нем обосновался, сняв квартиру в доме А.Н. Оленина.

«Крылов, — вспоминал один из друзей поэта, — был высокого роста, весьма тучный, с седыми, всегда растрепанными волосами; одевался он крайне неряшливо: сюртук носил постоянно запачканный, залитый чем-нибудь, жилет надет был вкривь и вкось. Жил Крылов довольно грязно. Все это крайне не нравилось Олениным, особенно Елисавете Марковне и Варваре Алексеевне. Они делали некоторые попытки улучшить в этом отношении житье-бытье Ивана Андреевича, но такие попытки ни к чему не приводили. Однажды Крылов собирался на придворный маскарад и спрашивал совета у Елисаветы Марковны и ее дочерей; Варвара Алексеевна по этому случаю сказала ему: «Вы, Иван Андреевич, вымойтесь да причешитесь, и вас никто не узнает».

В 1809 году вышел в свет первый сборник басен Крылова, сразу принесший ему известность. В 1811 году появились «Новые басни Ивана Крылова», в 1815 году — «Басни Ивана Крылова» в трех частях, в 1816 году — «Новые басни И.А. Крылова», составившие четвертую и пятую части, в 1819 году — в шести частях, в 1825 году — в семи, а в 1830 году — уже в восьми.

«В «Беседе ревнителей русского слова», бывшей в доме Державина, — вспоминал писатель М. Лобанов, близко знавший Крылова, — приготовляясь к публичному чтению, просили его прочитать одну из его новых басен, которые были тогда лакомым блюдом всякого литературного пира и угощения. Он обещал, но на предварительное чтение не явился, а приехал в Беседу во время самого чтения. И довольно поздно. Читали какую-то чрезвычайно длинную пьесу. Он сел за стол. Председатель отделения А.С. Хвостов вполголоса спрашивает у него: «Иван Андреевич, что, привезли?» — «Привез». — «Пожалуйте мне». — «А вот ужо, после». Длилось чтение, публика утомилась, начали скучать. Зевота овладевала многими. Наконец, дочитана пьеса. Тогда Иван Андреевич, руку в карман, вытащил измятый листок и начал: «Демьянова уха»… Содержание басни удивительным образом соответствовало обстоятельствам, и приноровление было так ловко, так кстати, что публика громким хохотом от всей души наградила автора за басню». Напомним, что речь в «Демьяновой ухе» идет о безмерном угощении, выдержать которое не всякий способен.

В 1812 году в Петербурге открылась Публичная библиотека. Директором ее назначили Оленина, а Крылов получил должность помощника при В. Сопикове — первом русском библиографе. В Публичной библиотеке Крылов прослужил около тридцати лет, до самой своей отставки, последовавшей в 1841 году. «Все видели и знали в нем только литератора, — писал о Крылове барон М.А. Корф, — но этого только литератора уважали и чтили не менее знатного вельможи. Крылов был принят и взыскан в самом высшем обществе, и все сановники протягивали ему руку не с видом уничижительного снисхождения, а как бы люди, чего-нибудь в нем искавшие, хотя бы маленького отблеска его славы. Его столько же любили и в императорском доме, а у императрицы Марии Федоровны и у великого князя Михаила Павловича он был домашним человеком. Скромный и ровный в своем обращении со всеми, он никогда не зазнавался, но ему, думаю, простили бы даже и заносчивость».

История жизни Ивана Андреевича Крылова

В 1830 году, после выхода в свет басен в восьми книгах, император Николай I удвоил пенсию Крылова и произвел его в статские советники, что приравнивалось к генеральскому званию. «Царская семья благоволила к Крылову, — рассказывал один из друзей поэта, — и одно время он получал приглашения на маленькие обеды к императрице и великим князьям. Прощаясь с Крыловым после одного обеда у себя, дедушка (А.М. Тургенев) пошутил: «Боюсь, Иван Андреевич, что плохо мы вас накормили — избаловали вас царские повара». Крылов, оглядываясь и убедившись, что никого нет вблизи, ответил: «Что царские повара! С обедов этих никогда сытым не возвращался. А я также прежде так думал — закормят во дворце. Первый раз поехал и соображаю: какой уж тут ужин — и прислугу отпустил. А вышло что? Убранство, сервировка — одна краса. Сели — суп подают: на донышке зелень какая-то, морковки фестонами вырезаны, да все так на мели и стоит, потому что супу-то самого только лужица. Ей-богу, пять ложек всего набрал. Сомнение взяло: быть может, нашего брата писателя лакеи обносят? Смотрю — нет, у всех такое же полноводье. А пирожки? — не больше грецкого ореха. Захватил я два, а камер-лакей уж удирать норовит. Попридержал я его за пуговицу, и еще парочку снял. Тут вырвался он и двух рядом со мною обнес. Верно, отставать лакеям возбраняется. Рыба хорошая — форели; ведь гатчинские, свои, а такую мелюзгу подают, — куда меньше порционного! Да и что тут удивительного, когда все, что покрупней, торговцам спускают.

Я сам у Каменного моста покупал. За рыбами пошли французские финтифлюшки. Как бы горшочек опрокинутый, студнем облицованный, а внутри и зелень, и дичи кусочки, и трюфелей обрезочки — всякие остаточки. На вкус недурно. Хочу второй горшочек взять, а блюдо уж далеко. Что же это, думаю, такое? Здесь только пробовать дают? Добрались до индейки. Не плошай, Иван Андреевич, здесь мы отыграемся. Подносят. Хотите верьте или нет — только ножки и крылушки, на маленькие кусочки обкромленные, рядушком лежат, а самая-то птица под ними припрятана, и нерезаная пребывает. Хороши молодчики! Взял я ножку, обглодал и положил на тарелку. Смотрю кругом. У всех по косточке на тарелке. Пустыня пустыней. И стало мне грустно-грустно, чуть слеза не прошибла. А тут вижу — царица-матушка печаль мою подметила и что-то главному лакею говорит и на меня указывает. И что же?

Второй раз мне индейку поднесли. Низкий поклон я царице отвесил — ведь жалованная. Хочу брать, а птица так неразрезанная и лежит. Нет, брат, шалишь — меня не проведешь: вот так нарежь и сюда принеси, говорю камер-лакею. Так вот фунтик питательного и получил. А все кругом смотрят — завидуют. А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели! А сладкое! Стыдно сказать. Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят, — надувательство кругом. А вина льют без конца. Только что выпьешь, — смотришь, опять рюмка стоит полная. А почему? Потому что придворная челядь потом их распивает. Вернулся я домой голодный-преголодный. Как быть? Прислугу отпустил, ничего не припасено. Пришлось в ресторацию ехать. А теперь, когда там обедать приходится, — ждет меня дома всегда ужин. Приедешь, выпьешь рюмочку водки, как будто вовсе не обедал».

«Весь смысл жизни, все упоение ее, все блаженство, — писал В.В. Вересаев, — заключалось для Крылова в еде. Современница так описывает один из званых обедов, устраивавшихся Крылову его почитателями. Обедали в пять часов. Крылов появлялся аккуратно в половине пятого. Перед обедом он неизменно прочитывал две или три басни. Выходило у него прелестно. Приняв похвалы как нечто обыденное и должное, Крылов водворялся в кресло, — и все его внимание было обращено теперь на дверь в столовую. Появлялся человек и провозглашал: «Обед подан!» Крылов быстро поднимался с легкостью, которой и ожидать нельзя было, оправлялся и становился у двери. Вид у него был решительный, как у человека, готового, наконец, приступить к работе. Скрепя сердце, пропускал вперед дам, первый следовал за ними и занимал свое место. Лакей-киргиз Емельян подвязывал Крылову салфетку под самый подбородок, вторую расстилал на коленях и становился позади его стула. На первое блюдо уха с расстегаями; ими всех обносили, но перед Крыловым стояла глубокая тарелка с горою расстегаев. Он быстро с ними покончил и после третьей тарелки ухи обернулся к буфету. Емельян поднес ему большое общее блюдо, на котором еще оставался запас. На второе подали огромные отбивные телячьи котлеты, еле умещались на тарелке, — не осилишь и половины.

Крылов съел одну, потом другую; приостановился, окинул взором обедающих, потом произвел математический подсчет и решительно потянулся за третьей. Громадная жареная индейка вызвала у него восхищение. «Жар-птица! — твердил он, жуя и обкапывая салфетку. — У самых уст любезный хруст. Ну и поджарено! Точно кожицу отдельно и индейку отдельно жарили. Искусники! Искусники!» К этому еще мочения, которые Крылов очень любил, — нежинские огурчики, брусника, морошка. Крылов блаженствовал, глотая огромные антоновки, как сливы. Первые три блюда готовила кухарка, два последних — повар из английского клуба, знаменитый Федосеич. И вот подавался страсбургский паштет, — не в консервах, присланных из-за границы, а свежеприготовленный Федосеичем из самого свежего сливочного масла, трюфелей и гусиных печенок. Крылов делал изумленное лицо и с огорчением обращался к хозяину: «Друг милый и давнишний, зачем предательство это? Ведь узнаю Федосеича руку! Как было по дружбе не предупредить! А теперь что? Все места заняты!» — «Найдется местечко!» — утешал хозяин. — «Место-то найдется, но какое? Первые ряды все заняты, партер весь, бельэтаж и все ярусы тоже. Один раек остался. Федосеич — и раек! Ведь это грешно!» — «Ничего, помаленьку в партер снизойдет!» — посмеивался хозяин. — «Разве что так», — соглашался Крылов и накладывал себе тарелку горой.

Но вот и сладкое.

«Ну, что? Найдется еще местечко?» — интересовался хозяин. «Для Федосеича трудов всегда найдется. А не нашлось бы, то и в проходе постоять можно», — отшучивался Крылов.

Водки и вина пил он немного, но сильно налегал на квас. Когда обед кончался, то около места Крылова на полу валялись бумажки и косточки от котлет, которые или мешали ему работать, или нарочно, из стыдливости, направлялись им под стол. Выходить из столовой Крылов не торопился, пропуская всех вперед. Войдя в кабинет, где пили кофей, он останавливался, деловито осматривался и направлялся к покойному креслу, поодаль от других. Он расставлял ноги и, положив локти на ручки кресла, складывал руки на животе. Крылов не спал, не дремал, — он переваривал. Удав удавом. На лице выражалось довольство. От разговора он положительно отказывался. Все это знали и его не тревожили. Но если кто-нибудь неделикатно запрашивал его, в ответ неслось неопределенное мычание. Кофея выпивал он два стакана со сливками наполовину, а сливки были — воткнешь ложку, она так и стоит. Чай пили в девятом часу; к этому времени Крылов постепенно отходил, начинал прислушиваться к разговору и принимать в нем участие. Ужина в этом доме не бывало, и хотя Крылов отлично это знал, но для очистки совести, залучив в уголок Емельяна, покорно спрашивал: «Ведь ужина не будет?»

«В поступи его и манерах, в росте и дородстве есть нечто медвежье, — с некоторым сожалением писал о Крылове хорошо знавший его Ф.Ф. Вигель. — Та же сила, та же спокойная угрюмость; при неуклюжести та же смышленость, затейливость и ловкость. В этом необыкновенном человеке были заложены зародыши всех талантов, всех искусств. Скоро, тяжестью тела как бы прикованный к земле и самым пошлым ее удовольствиям, его ум стал реже и ниже парить. Одного ему дано не было: душевного жара, священного огня, коим согрелась, растопилась бы сия масса. Человек этот никогда не знал ни дружбы, ни любви, никого не удостаивал своего гнева, никого не ненавидел, ни о ком не жалел. Две трети столетия прошел он один сквозь несколько поколений, одинаково равнодушный как к отцветшим, так и к зреющим. С хозяевами домов, кои по привычке он часто посещал, где ему было весело, где его лелеяли, откармливали, был он очень ласков и любезен; но если печаль какая их постигала, он неохотно ее разделял. Не сыщется ныне человека, который бы более Крылова благоговел перед высоким чином или титулом, в глазах коего сиятельство или звезда имели бы более блеска. Грустно подумать, что на нем выпечатан весь характер русского народа, каким сделали его татарское иго, тиранство Иоанна, крепостное право и железная рука Петра. — Вигель все же добавлял: — Если Крылов верное изображение его недостатков, то он же и представитель его великих способностей».

Умер Крылов 9 (21) ноября 1844 года в Петербурге. «За несколько часов до кончины, — вспоминал Лобанов, — он, велев принести себя в кресла, сказал: «Тяжко мне!» — и потребовал, чтобы снова положили его в постель. Вспомнив, что напечатано им новое издание его басен, еще не выпущенное в свет, он поручил окружавшим его разослать по экземпляру всем помнящим о нем. Не я один, а, конечно, многие заплакали, получив приглашение на похороны Крылова и вместе с тем экземпляр изданных им самим басен, на заглавном листе которых, очерченном траурной каймою, было напечатано: «Приношение. На память об Иване Андреевиче по его желанию».