Тарантино на могиле пастернака

Фото Квентина Тарантино на могиле Бориса Пастернака

Квентин Тарантино – личность неординарная, выдающаяся. Творчество его близко не всем, но он и не претендует на всенародную любовь без оговорок. Его фильмы всегда запоминаются, сюжетные повороты в них настолько непредсказуемы, что любой фильм, срежиссированный Квентином, это всегда загадка, ответ на которую можно получить только на последних минутах картины. Он романтик, но романтик своеобразный. В его фильмах всегда много насилия, но это насилие эстетично. Цитаты из фильмов Квентина Тарантино становятся крылатыми, персонажи его картин уникальны и неповторимы, характер каждого проработан с невероятной тщательностью и скрупулезностью. Именно поэтому удивление у отечественных поклонников вызвал тот факт, что в 2004 году, во время посещения Москвы, оказался Квентин Тарантино на могиле Бориса Пастернака, да еще и по собственной просьбе.

Тарантино на могиле Пастернака: обстоятельства и причины

Выяснилось, что Борис Леонидович Пастернак является творческим кумиром Тарантино. Режиссер знаком и со стихами гениального писателя и поэта, и с прозой. Роман «Доктор Живаго» Пастернака, за который писатель получил нобелевскую премию, произвел большое впечатление на Тарантино. Да и вообще, творчество Бориса Пастернака оказало большое влияние на все творчество Тарантино.

На могиле Пастернака Квентин Тарантино провел больше получаса. По словам сопровождавших его людей, Квентин сделал несколько фотографий и попросил сфотографировать его. Так появилось фото Квентина Тарантино на могиле Пастернака, где он сидит, прислонив голову к надгробию. Также присутствующие заметили, что после «медитации» на кладбище Тарантино преисполнился мрачной задумчивости. Какие именно мысли бродили в голове у великого режиссера, мы никогда не узнаем. Добавим все имеющиеся фото Тарантино на кладбище в Переделкино и закончим на этом нашу небольшую статью.

Про Е. Евтушенко рядом с Пастернаком и Переделкино

Поэт Евгений Евтушенко, по словам его помощников, просил похоронить его рядом с Пастернаком на кладбище в Переделкино. Это сообщение подвигло меня немного рассказать об этом знаменитом кладбище – литературном некрополе, попутно затронув тему «рядом с Пастернаком», но без злопыхательства.
Кладбище в Переделкино — на вид обычный сельский погост, где хоронили обычных подмосковных жителей, а с 60-х годов оно стало местом погребения поэтов и писателей. Здесь нашли последний приют как знаменитые Тарковский (Арсений), Рождественский, Алигер, Боков, так и авторы, фамилии которых вряд ли что скажут большинству россиян: Устинов, Панченко, Карпенко, Ткаченко, Глушакова и другие. Ольга Ивинская тоже упокоилась здесь, так же как и муза и жена Роберта Рождественского Алла Киреева.
Могилы на кладбище в Переделкино расположены плотненько, поэтому, что касается «рядом», то сложно представить, где там можно притулиться рядом с Борисом Леонидовичем. (Скорее всего, его 4 внука и 10 правнуков тоже пожелают оказаться погребенными вблизи знаменитого предка).
Но даже если бы это и стало возможным, то страшно представить, какая бы перед вдовой Евгения Евтушенко встала СВЕРХЗАДАЧА!
О чем это я? Да о кладбищенском памятнике.
Дело в том, что памятник Пастернаку хоть и выполнен знаменитым скульптором Саррой Лебедевой, но не поражает величием. И, кроме того, будучи сделан из белого камня, он, подверженный осадкам и пыли, выглядит, мягко говоря, не очень аккуратно. Одним словом, не впечатляет. (Кстати, памятник был не единожды осквернен, поэтому заменен на другой, точную копию оригинала, выполненную Д. Шаховским, учеником С. Лебедевой.)
Так вот, если «рядом с Пастернаком», то, исходя из вышесказанного, любой памятник легко может «затмить» пастернаковский. А вот это уже будет совсем нехорошо.
Надо сказать, что пафосных памятников на кладбище немного. У Корнея Чуковского и Арсения Тарковского, могилы которых посетители тоже стараются найти, памятники вполне минималистичные. В ограде Тарковского – памятный крест Андрея (это называется кенотаф — надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, своего рода символическая могила). С «изюминкой» — у Щекочихина, но это уже на краю, у дороги. С иголочки — у Поженяна.
Ну и, конечно, не обойдем вниманием участок, где похоронены старые большевики. Ряды одинаковых надгробных плит, содержащих ФИО и надпись: член КПСС с такого-то года. Понимаете, вот что было главной заслугой! (Эти люди лечились в местном санатории, где, видимо, и умирали, забытые, судя по одинаковости надгробий, родными или, возможно, не имевшими их, всю жизнь посвятив Революции.)
Возвращаясь к Евгению Евтушенко, хотела сказать, ну – хоть убейте! – не верилось, чтобы этот поэт, умный и достойный человек, мог сказать: «рядом с Пастернаком».
И точно! По словам продюсера Сергея Винникова, предсмертная воля была «недалеко от могилы Пастернака».
А «рядом» и «недалеко» — это, согласитесь, далеко (пардон за каламбур) не одно и то же.
Всем читателям вслед за Евгением Евтушенко скажу: «Дай бог всего, всего, всего и сразу всем — чтоб не обидно…», и чтобы «страна не пнула сапожищем», и чтобы «жена любила даже нищим», и чтобы не жить «с собой в борьбе», и чтобы ходил стАрый друг, и чтобы руки на плечи клала – любимая…
А поэту – земля пусть будет пухом. Даже если и не «рядом».

Похороны Пастернака

«Нас мало. Нас, может быть, трое» — написал Борис Пастернак о поэтах своего поколения. Двоих можно назвать сразу: это сам Борис Леонидович и Маяковский. Третий поэт — Сергей Есенин, может быть, Осип Мандельштам. Анна Ахматова не согласна была с цифрой три. Она писала: «Нас четверо», имея в виду себя, Пастернака, Маяковского и Мандельштама. Борис Леонидович дружил с Анной Ахматовой, но в своем списке великих ее не числил.

С Есениным в молодые годы Пастернак подрался; за Мандельштама не смог заступиться в разговоре со Сталиным. Это мучило его потом всю жизнь.

Маяковский застрелился, Есенин повесился, Мандельштам погиб в сталинском лагере. Пастернак получил Нобелевскую премию. Эта премия его убила. В газетах, на собраниях на поэта обрушился шквал критики с оскорблениями. Требовали, чтобы отказался от премии, сочинили за него письмо в газету. И, в конечном счете, исключили из Союза писателей.

2 июня 1960 года «Литературная газета» на последней странице, в нижнем уголке мелким шрифтом поместила сообщение:

» Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича…»…

Назвали писателем. Но никто из писателей некролог не подписал. Поэта исключили из творческой организации, оставили членом Литфонда, хотя в организации, созданной для помощи писателям, никакой помощи он попросить уже не мог. Так уходил (мелкими буквами по широкому газетному полю) последний поэт большой четверки. Но уходил не сам, его еще нужно было проводить в последний путь. Объявления о панихиде в газете не было.

Листочки с объявлениями стали появляться у касс на Киевском вокзале утром в день похорон:

«Гражданская панихида состоится сегодня в 15 часов на ст. Переделкино». Их срывали. Кто-то эти листочки (можно сказать, листовки) прикреплял снова.

Я учился в Литературном институте, сдавал весеннюю сессию. По недостатку образования не понимал — кто такой Пастернак. Ценил Маяковского, огромного, громыхающего рифмами. С увлечением разглядывал в книжках фотографии поэта во весь рост, с бантом, с морковкой в нагрудном кармане.

Во время службы в армии впервые прочитал Есенина. Он меня ошеломил нежной красотой простых слов.

Мандельштама не читал. В 1959-60 гг. его еще не издавали. Или, лучше сказать, уже не издавали.

Борис Пастернак

Про Пастернака мне было известно из газет: написал какой-то роман про доктора, издал без разрешения за границей. Прочесть я его не мог, роман был запрещен в Советском Союзе. Стихи Пастернака, конечно, читал, но не очень внимательно. Можно сказать, при первом чтении знакомство не состоялось. Отпугнула сложность метафор. Попробуйте сходу прочесть и понять, например, такие стихи:

Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе

Расшиблась весенним дождем обо всех,

Но люди в брелоках высоко брюзгливы

И вежливо жалят, как змеи в овсе.

……………………………………

Мигая, моргая, но спят где-то сладко,

И фата-морганой любимая спит

Тем часом, как сердце, плеща

по площадкам,

Вагонными дверцами сыплет в степи.

Корней Чуковский привел эти строки в предисловии к однотомнику, вышедшему в издательстве «Художественная литература» в 1966 году, сопроводив комментарием: » Поэт хорошо знал, о чем у него идет речь, какие подлинные факты и чувства воспроизводит он в стихах. Но большинству читателей они казались «бессмысленными», «сумбурными», «косноязычными», «дикими». Отметим, автор предисловия пишет: так воспринимало стихи Пастернака «большинство читателей». Лукавый критик умел похвалить так, что и ругать не надо. Вероятно, и сам Корней Иванович воспринимал насыщенные метафорами «бессмысленные» стихи вместе с «большинством читателей».

И, чтобы убедительнее было, сослался на авторитет Максима Горького, который тоже не понимал смысла «диких» метафор. В том же предисловии Чуковский привел несколько слов из письма классика пролетарской литературы, адресованных Пастернаку:

» Дорогой мой Борис Леонидович .

Не скрою от вас: до этой книги (поэма «1905 г.» – Э. П.) я всегда читал стихи ваши с некоторым напряжением, ибо — слишком, чрезмерна их насыщенность образностью и не всегда образы эти ясны для меня».

Ничего этого я тогда не знал, просто не понимал таких стихов.

Кстати сказать, жена поэта, Зинаида Николаевна, тоже считала стихи мужа непонятными. Сам Пастернак знал, что пишет гениально и потому многим стихи непонятны. В романе «Доктор Живаго» устами второстепенного персонажа он в этом признается.

«Поздней ночью почти перед уходом гостей явилась Шура Шлезингер:

— Ну, здравствуй! Молодец, молодец. Читала. Ничего не понимаю, но гениально».

Сам бы я, скорее всего, не поехал на похороны. В 11 часов утра я еще спал. В дверь моей комнаты настойчиво постучали. Это была литовская еврейка с красивым библейским именем Суламифь. Она училась на четвертом курсе на переводческом отделении. Я был первокурсником. Мы познакомились случайно в библиотеке. И она стала меня опекать. Пышногрудая энергичная девушка с толстыми, как у негритянки, губами, мне очень нравилась. И я послушно ходил с ней: на американскую выставку — любоваться экспонатами буржуазной культуры, в зал Чайковского — слушать Мориса Равеля, в музей имени А. Пушкина — смотреть импрессионистов.

— Ты еще спишь, — удивилась Суламифь. — Быстро собирайся.

— Я поздно лег. Работал, потом читал.

— Поедем в Переделкино.

— Зачем?

— Ты что? Сегодня похороны Бориса Леонидовича.

На Киевском вокзале, на перроне, много было знакомых лиц. Люди здоровались друг с другом. Московская интеллигенция ехала в Переделкино. Электричка отошла от перрона переполненной. Мы с Суламифью стояли в тамбуре, притиснутые друг к другу. И это было главным моим ощущением, а не то, что я ехал на похороны.

День с утра выдался ясный. В узких окнах дверей мелькали солнечные блики. На остановках в открытые двери врывался ветер. Я улыбался, заглядывая в глаза Суламифь. Она смотрела сосредоточенно, строго, но не отстранялась. Поезд рывком остановился напротив низких строений станции Переделкино. Толпа в вагоне качнулась. Выталкивая друг друга, мы выпрыгивали на перрон лесного поселка. Из вагонов вывалилась огромная толпа разноцветных пиджаков и кофточек. На дороге образовалась длинная беспрерывная цепочка людей. Шли по одному и парами, иногда целыми группами. Шли молча, сосредоточенно, как будто делали трудную работу. Вдоль широкой дороги в гору — сосны; тихо, жарко. Верхушки сосен с легким шумом раскачивались, над нами. Над дачным поселком писателей небо было ослепительно синее.

Борис Пастернак часто думал о смерти. Примеры можно найти в стихах и в прозе. В телефонном разговоре со Сталиным он сказал:

— Я так давно с вами хотел поговорить.

— О чем? — спросил вождь.

— О жизни и смерти.

Сталин молча положил трубку. Он не хотел говорить о смерти. Но и вожди умирают. На похороны «отца всех времен и народов» пришли тысячные толпы.

Переделкино, 2 июня 1960 года. Похороны Бориса Пастернака. Впереди – сыновья поэта, Евгений Пастернак и Леонид Пастернак.

А Пастернак расплакался, когда увидел во сне, как много людей пришло на похороны уже не к вождю, а к нему, поэту. Это был сон, который он увидел в августе 1953 года. Там были строчки стихов, которые совпали с моими записями в прозе. Меня поразило: он увидел при жизни то, что мы, приехавшие в Переделкино, увидели после его смерти.

Я вспомнил, по какому поводу

Слегка увлажнена подушка.

Мне снилось, что ко мне на проводы

Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами…

…………………………………

В лесу казенной землемершею

Стояла смерть среди погоста,

Смотря в лицо мое умершее,

Чтоб вырыть яму мне по росту

Показались дачи. Мы шли и шли. И это была уже не цепочка людей, а целая колона, огромная гудящая толпа. Мы шли, разглядывая издалека несколько отдельно стоящих дач. Дом поэта был окружен машинами, словно бензоколонка. Подъезжали новые машины, которым люди не сразу уступали дорогу. На повороте к дачам, на балкончике трансформаторной будки с крестом «Смертельно» стоял с кинокамерой японец. Слегка наклонившись вперед, он снимал нас. Я поднял руку, загораживая лицо, чтобы не попасть в иностранную кинохронику. Я уже понимал, что участвую не в литературном, а в политическом событии. Это было не прощание с умершим поэтом, а похороны-демонстрация.

Люди, пришедшие к дому Пастернака, выражали свое несогласие с теми публикациями в газетах, где называли поэта предателем.

Дача Пастернака стояла на краю картофельного поля. За дачей начиналась лесополоса.

Длинная очередь тянулась к дому. Мы тоже стали в эту очередь. Люди довольно быстро двигались к парадному входу. Около крыльца, в отдельно стоящей группе, я увидел Володю Гордейчева. Он специально приехал из Воронежа. Мы издали поприветствовали друг друга. Но я не вышел из очереди и он ко мне не подошел. Я был не один, с женщиной. Когда поднимались по ступенькам на крыльцо, увидел внизу у стены дома на лавочке Константина Паустовского. Он сидел сгорбленный, усталый от скорби, как человек, потерявший близкого родственника. Потом партийные функционеры подадут записку в ЦК КПСС. И в ней будет сказано:

— Из видных писателей и деятелей искусств на похоронах присутствовали К. Паустовский, Б. Ливанов, С. Бирман.

И на записке появится резолюция Н. Мухитдинова:

— Ознакомить секретарей ЦК

А как же, секретари должны знать, кто из деятелей культуры осмелился прийти на похороны опального поэта. Теперь это все опубликовано. И даже известны имена секретарей, которые ознакомились с важной информацией и расписались на документе.

Мы с Суламифью преодолели последнюю ступеньку и вошли в просторное помещение столовой. Гроб стоял на небольшом возвышении. Он был весь в цветах. Над гробом на стене — офорты, много офортов. Один особенно заметный. Полуобнаженная женщина, в розовых тонах, пытается закрыть прозрачным покрывалом обнаженные груди.

Высокий лысый человек, распорядитель похорон, торопил нас:

— Граждане, прошу вас, не задерживайтесь. Побыстрее!

Один из наших студентов-старшекурсников попытался сфотографировать Пастернака в гробу. Ему не дали. Какая-то женщина впереди нас бухнулась на колени. Иностранные корреспонденты тотчас же начали щелкать затворами.

Мы проходили мимо гроба, стараясь замедлить шаги, чтобы все получше рассмотреть. А в это время в соседней комнате звучала музыка. Пианист, не видимый нами, играл что-то очень медленное, трагическое. Интервалы между звуками были огромные. Казалось, что эти музыкальные пропасти ничем уже не заполнишь.Умер большой поэт.

Уже во дворе мы узнали от осведомленных людей, что играл профессор московской консерватории Генрих Нейгауз, у которого Пастернак увел жену, Зинаиду Николаевну.

Впоследствии по мемуарам родных и близких, в частности, Веры Прохоровой, я уточнил. В соседней комнате играли, сменяя друг друга, Рихтер, Юдина. Звучала музыка Шопена, Бетховена.

Нейгауз тоже играл, только не профессор, а его сын, Стасик, талантливый пианист, успевший к тому времени выступить в Париже.

Ирина Емельянова добавляет еще одного исполнителя. «Сменяя друг друга, непрерывно играли М.В Юдина, Святослав Рихтер, Андрей Волконский».

Это были похороны-концерт. Сын Пастернака от первого брака, Евгений, написал в своей книге: «Похороны стали незабываемым торжеством. Станислав Нейгауз, Юдина, Рихтер наполняли дом музыкой Шопена, Скрябина, Чайковского».

«Похороны стали Торжеством». Это, конечно, сильно сказано, но не о скорби. Дочь Ольги Ивинской и вовсе пишет, что «это были похороны-праздник».

Вслед за другими людьми мы вышли через черный ход в сад, обогнули дом и снова оказались у ворот.

Подъехал литфондовский автобус, чтобы везти гроб на кладбище. По ступенькам крыльца спустились, держа с двух сторон большой венок, недавние выпускники Литературного института Панкратов и Харабаров.

В записке, поданной в ЦК КПСС, информаторы не забыли упомянуть Ивана Харабарова, недавно исключенного из комсомола. Упор делался именно на то, что молодой поэт исключен из комсомола. Про Юрия Панкратова ничего не написали, он не был исключен из комсомола.

Какие-то не известные мне люди с трудом вытащили из дверей дома гроб. Из мемуаров родных и близких я впоследствии узнал: гроб по ступенькам крыльца снесли во двор два диссидента, Синявский и Даниэль, восемнадцатилетний сын любовницы Пастернака Митя Виноградов и друг семьи и одновременно друг Ольги Ивинской — Вяч. Вс. Иванов.

Автобус никак не мог подъехать к дому. Мешали машины и люди. Лысый распорядитель похорон с трудом уговорил машины отъехать, растолкал людей, освобождая коридор во двор. Но, едва гроб оказался во дворе, его подхватили сразу много рук:

— Не надо автобуса!

— Сами понесем.

— Дайте мне, подвиньтесь!

Желающих нести гроб оказалось слишком много. Автобус подъехал к крыльцу, но гроб пронесли мимо автобуса. В салон похоронной машины положили только крышку гроба и венки. Панкратов и Харабаров свой венок тоже положили в автобус и устремились за гробом.

Когда лысый распорядитель расталкивал нас, чтобы освободить место для проезда, Суламифь оттеснили от меня. Я потерял ее из вида. Пытался найти ее и в то же время не хотел отставать от процессии.

Дорога была пыльная, люди по дороге шли тесной толпой. Я вскарабкался на боковой холм и шел по нему параллельно процессии. Отсюда мне все хорошо было видно. Покойника несли на кладбище столько человек, сколько смогли уместиться с двух сторон у гроба. Последние два человека, поддерживающие левый угол, менялись каждые полминуты. Я видел, как Панкратов и Харабаров попытались оттеснить от гроба людей, державших угол. Но им не уступили место. И тогда они через головы тоже стали поддерживать этот угол, точнее, стали держаться за него.

Процессия шла довольно быстро. До деревенского кладбища, до крестов под соснами, было уже недалеко. Я обогнал процессию и занял место около ямы. Безымянная могила с покосившимся крестом служила небольшим возвышением, откуда можно было все видеть. На холмике стоял черноволосый парень в синей куртке. Я не решался топтать могилу, стоял в проходе. Но места между соснами было мало. Люди старались подойти поближе, начали напирать. И я шагнул на могилу с крестом. Потом стали цепляться и становиться рядом другие. Какая-то блондинка с растрепанной прической совсем забыла, где находится. Она одной рукой обнимала крест, а другой держалась за меня:

— Ой, я упаду!

Родные стояли впереди. Кто-то тихо сказал:

— Чем ближе, тем чужей.

Во второй половине дня, к моменту погребения, погода испортилась, набежали тучи. У Веры Прохоровой я потом прочитал: «Никогда не забуду: когда открытый гроб подняли перед могилой, вышло солнце». Непонятно: зачем поднимать открытый гроб к солнцу. Какое-то язычество.

Я этого не помню, не заметил выскользнувшего из туч солнечного луча, символически осветившего уходящего поэта. Людям иногда хочется, чтоб природа участвовала в их ритуалах.

Французский писатель Труайя со слов Ольги Ивинской рассказывает в своей книге о Пастернаке:

«В момент, когда закрытый гроб стали опускать в могилу, зазвонили колокола церкви Преображения Господня. Наверное, это было не более, чем совпадение. Но перепуганный распорядитель закричал:

— Скорее! Похороны кончились, это начинается нежелательная демонстрация».

Я не заметил луч солнца и не услышал колоколов. Возможно, так было. Все эти совпадения заметили люди, для которых «похороны стали торжеством» и «праздником».

Мемуаристы творят миф. А я присутствовал на реальных похоронах. Я видел и слышал другое.

С коротким словом выступил искусствовед, профессор Асмус:

— Отец поэта был художником, мать — музыкант. И поэтому основной темой творчества Бориса Леонидовича стало искусство…

Рядом с профессором стоял иностранец, корреспондент какой-то газеты. Он был большой, даже громадный, возвышался над всеми головами. И смотрел этот корреспондент как-то странно, в никуда, словно отсутствовал на похоронах. На его груди красовалась белая бабочка. Он вполне мог сойти за эстрадного артиста, который случайно сюда попал. Корреспондент тянулся рукой к выступающему, и я вдруг увидел: из рукава пиджака по запястью скользит проводок и заканчивается блестящей штучкой в ладони. Микрофон. Корреспондент несколько раз распахивал пиджак и что-то переключал. Аппаратура в небольшой сумке висела у него под полой пиджака. Микрофон полностью скрывался в руке. Звук поступал туда сквозь пальцы.

Профессор Асмус не видел, что его записывают. Едва он закончил говорить, из-за его спины выскользнул широкоплечий парень в клетчатой рубашке. Он закричал истерически почти в самый микрофон:

— От рабочих ему спасибо! Он хотел издать книжку, но ему помешали. Позор!

Потом появился бледный растерянный юноша. Он тоже говорил что-то взволнованным голосом, но очень тихо. Я его плохо слышал, мешала женщина, которая держалась за меня и норовила стащить вниз с могильного холмика.

Лысый распорядитель подошел к юноше:

— Товарищ, собрание закончено.

— Пусть говорит.

— Но собрание закончено.

— Дайте ему говорить!

— Не затыкайте рот!

Профессор Асмус объявил траурный митинг закрытым, и распорядитель суетился, пытаясь втолковать это собравшимся, но люди не расходились. Начали читать стихи Пастернака. От кривой сосны, под которой был похоронен поэт, шагнула к венкам и цветам худенькая, мертвецки бледная женщина:

Душа моя, печальница

О всех в кругу моем,

Ты стала усыпальницей

Замученных живьем.

Она читала внятно, сильным голосом. Боялась читать слова «замученных живьем», но читала. Последовали вспышки блицев. Кинооператор, которого я и Суламифь видели на балкончике трансформаторной будки, теперь был здесь. Он направил свою камеру на женщину. Это не понравилось мужу. Он схватил корреспондента за руку так, что тот чуть не уронил камеру. Мужа оттащили в сторону, он начал драться. Но его все же как-то уняли. Смертельно бледная жена закончила чтение стихотворения «Душа» и была со стрекотом заснята для иностранной кинохроники.

В записке, поданной в ЦК КПСС, названа цифра пришедших на похороны Пастернака: около 500 человек. Возрастной и социальный состав — 150 -120 престарелых людей из числа старой интеллигенции. Примерно столько же молодежи, в том числе небольшая группа студентов художественных учебных заведений, Литинститут, МГУ.

Нас, студентов Литературного института, не забыли упомянуть и общим числом, и кое-кого по отдельности. Успокаивая свое партийное начальство, составители записки сильно занизили цифру присутствующих.

По свидетельству мемуаристов, да и по моему собственному восприятию, из Москвы и других городов приехали проводить в последний путь поэта несколько тысяч человек.

Может быть, распад Советского Союза и начался вот с таких тихих демонстраций.

16 июня 1960 года, то есть через две недели после похорон, К. Чуковский записал в «Дневнике»: «Когда спросили Штейна (Александра), почему он не был на похоронах Пастернака, он сказал:

— Я вообще не участвую в антиправительственных демонстрациях». Да, именно так. Не все отчетливо сознавали, но это было антиправительственное выражение скорби.

Володя Гордейчев, с которым я успел поздороваться издалека, был на кладбище где-то рядом. Он видел то же, что и я. Эти впечатления отозвались в нем после похорон неожиданными метафорами. Могилу Пастернака он сравнил с окопом. И книгу свою назвал так, будто побывал во время боевых действий на Курской дуге» или под Сталинградом: «Окопы этих лет».

Когда и совесть ставят на кон,

Нам умиляться не к лицу.

Мы хоронили Пастернака

В столетнем мачтовом лесу.

Не моды ради – в ней ли доблесть? —

Мы шли за умершим не зря.:

В его стихах мы знали отблеск

Боёв во славу Октября.

В кольце качавшегося гула

Я брел, не ведая сполна,

Что многое перечеркнула

Поэта мёртвого вина.

Уже под соснами, к которым

Покойный хаживал не раз,

Я пригляделся к репортерам,

Свой бизнес делавшим у нас.

Они нацеливали «блицы»

И на откосе ветровом

Метали пламя в наши лица,

Как на краю передовом.

И кто-то, в жилистую руку

Взяв микрофон и выбрав нить

Шнура, держал его гадюкой,

Готовящейся укусить.

По метафорам даже талантливо. И это верный признак того, что Володя Гордейчев писал искренне. Стихи, верные в описании похорон, были неверны по отношению к тому, кого похоронили. Но я тогда не очень отчетливо это понимал. Я был такой же советский. Мы, советские, очень долго не могли отказаться от Октября. Есть это у Окуджавы «И комиссары в пыльных шлемах». Есть у Евтушенко, написавшего про Ярослава Смелякова: «Верит он в революцию убежденно и зло». Володя Гордейчев ценил у Пастернака революционные поэмы, но считал, что роман «Доктор Живаго» их перечеркнул. Самого романа он тогда еще не читал, доступны были только возмущенные отклики в газетах, но этого хватило, чтобы написать прямо на погосте:

И с неожиданною силой

Я ощутил, что мы стоим

Не над гражданскою могилой,

А над окопом фронтовым.

И что не мог забыть про схватку

В гробу покоящийся тот,

Кто продал недругу взрывчатку,

Заложенную в переплет.

Взрывчатку заложил в переплет не Пастернак, а Нобелевский комитет. Шведская академия в очередной раз присудила не художественную, а политическую премию по литературе.

Члены Нобелевского комитета (при существовании двух систем в мире) поступили, как учил Ленин: «Партийная жизнь — партийная литература». Пастернак, помимо своей воли, стал партийной литературой на Западе, и потому был объявлен предателем у себя дома.

27 октября 1958 года, через четыре дня после присуждения Нобелевской премии, в Доме кино состоялся митинг, на котором писательница Г. Николаева назвала Пастернака власовцем. На других собраниях и в газетах называли его лягушкой в болоте, сорняком. Есть такая трава, пастернак, растет на обочинах дорог.

Все эти ругательства на собраниях и в печати воспринимались, как отдаленный газетный шум. А стихи Володи Гордейчева, такого же воронежца, как и я, — это уже было близко. Я, выходит, стоял вместе с ним на краю окопа. И, делая записи о том, как тянулись кинокамерами и микрофонами к нашим лицам иностранные корреспонденты, похоже, создавал свои «окопы этих лет». От кинокамеры японского корреспондента я даже загородился рукой, как от опасности. Он стоял на балкончике трансформаторной будки, на которых обычно пишут: «Не подходи, убьет!»

Толпа с кладбища потянулась на станцию. На дороге я, наконец, увидел Суламифь, догнал ее. Она никак не хотела примириться с тем, что Пастернак умер.

— Мозг умирает последним, — немного устало сообщила она мне, — запах хвои, цветов раздражает обоняние, и сигналы поступают в клетки мозга. Наконец, удары комьев земли о крышку гроба. Все это должен ощущать покойник.

— Ты думаешь, остатки сознания сохраняются в мертвом теле?

— А как же. Почему некоторые покойники седеют?

Подошла электричка. Народу было много. Мы опять вынуждены были ехать стоя.

«Но кто мы и откуда, когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете нет». Пастернак Б. Л.

Эдуард ПАШНЕВ

О своем намерении побывать в Переделкине, где похоронен Борис Пастернак, Квентин заявил сразу же, как только прилетел в Москву. Многие к этому отнеслись несерьезно — причуды, дескать, неординарного Тарантино. Ан нет, в субботу, несмотря на дождь, режиссер поехал на могилу любимого поэта. И вовсе не из любопытства или желания выпятить свою нестандартность. Квентин попросил операторов уйти в сторонку и оставить его наедине с поэтом. Расстелил у могилы куртку, лег на землю и закрыл глаза. Культовый режиссер даже прослезился. Сбылась его мечта — оказаться ближе к своему литературному кумиру. Тарантино знает стихи Пастернака. Как оказалось, русский поэт повлиял на творчество Квентина.

Режиссер сделал несколько снимков сам, а потом попросил сфотографировать его на память у могилы Пастернака. И еще одно напоминание о визите — сорванная в Переделкине ромашка…

Российским поклонникам Тарантино открылся с совсем другой стороны — это ужасно романтичный, интеллигентный и тонкий человек. В отеле «Националь», где проживает режиссер, его обожает весь персонал. Говорят, что гость необычайно скромный, стеснительный и даже способен краснеть…

Ольга РУДАКОВА.

Знаменитый американец объявил крестовый поход против «пиратов»

Когда отгремела короткая церемония открытия Московского международного фестиваля, Никита Михалков в очередной раз наехал на журналистов. Он выразился в том смысле, что с Тарантино после приснопамятного Каннского феста (где тот получил «Золотую пальмовую ветвь» за «Криминальное чтиво», а Михалков — второй по значению приз за «Утомленных солнцем») их пыталась поссорить пресса. При всем уважении к Никите Сергеевичу хочется воскликнуть: «Позвольте!» Автор этих строк уже достаточно стар, чтобы помнить, как нелицеприятно Михалков оценивал ставший впоследствии культовым фильм. Даже осуждал его за жестокость и бездуховность и обещал на Каннский больше ни ногой. Впрочем, пардон-пардон, теперь, когда они с Квентином на «ты», Михалков нашел в «Билле» чеховские мотивы, и Квентин получил от друга подарок в виде песни группы «Уматурман» про Уму Турман, вполне возможно, что тогдашний скандальный Канн прессе приснился… Бывает…

От Тарантино впечатления интересные. Товарищ он приятный своей неголливудской внешностью и манерами. Угловатый, не знающий, куда пристроить руки и ноги… Словом — сумасшедший художник. А может, даже и гений. Ума Турман у него выкапывается из могилы смешно, а выковыривает глазик у соперницы изящно и совсем почему-то непротивно.

Выйдя на сцену представлять фильм вместе с Биллом — Дэвидом Кэррадайном, он спросил у зала:

— Кто из вас смотрел «Убить Билла-1»?

Лес рук.

— А кто из вас смотрел «Убить Билла-2» в пиратской копии?

Рук меньше, но достаточно.

— Так вот, вы все арестованы!

Банкет на набережной в Нескучном саду разочаровал даже неприхотливых. В прошлые два года это был фантастический праздник желудка. В этот раз сохлое мясо и безвкусные рулеты из рыбы закончились в первые полчаса. Тогда на банкете играл джаз Игоря Бутмана. Сейчас — группа «Уматурман». «Мы купили две воблы и банку пива», — пели они. Похоже на правду.

Фуршет закончился быстро. Только в VIP-зоне теплилась жизнь. Член жюри, польский актер Ежи Штур, налегал на водочку с председателем Аланом Паркером. Но Квентин Тарантино довольно быстро выпил, поклевал еды, сходил в туалет — и был таков.

Несмотря на благостную обстановку, недоразумение все-таки случилось. Михаил Ефремов на открытие пришел трезвым, с новой, очень беременной женой, на банкет же ввалился уже пьяным в дым, без жены, принялся целоваться с какими-то посторонними дамами и привычно для него шуметь. Охрана его быстро скрутила и посадила в парк. Как дерево.

Ольга БАКУШИНСКАЯ.

Борис Пастернак — классик не только российской, но и мировой литературы. Его стихи и проза широко известны в разных странах, а зарубежную литературу мы до сих пор изучаем по его переводам. Владея многими языками, Борис Леонидович переводил стихотворения грузинских авторов, пьесы Шекспира, поэзию Шелли, Китса и Верлена, а также знаменитого «Фауста» Гёте.

Самым знаменитым прозаическим произведением Пастернака стал роман «Доктор Живаго». Он был издан за рубежом и в 1958 году получил Нобелевскую премию. Таким образом, Борис Пастернак стал вторым российским автором-лауреатом этой премии после Ивана Бунина. Но на родине это привело к ожесточённой травле поэта и со стороны коллег по литературному цеху, и со стороны властей. Пастернака обвинили в измене Родине, исключили из Союза писателей и запретили все его публикации. Под угрозой высылки из страны он был вынужден отказаться от премии.

В последние годы жизни тяжело больной писатель жил в посёлке Переделкино. Он скончался в 1960 году и был похоронен на местном Переделкинском кладбище. Несмотря на запрет властей, на его похоронах собралось множество людей из числа друзей, честных коллег и почитателей его творчества.

Первый памятник на могиле поэта был создан известным скульптором Саррой Лебедевой. Его формы благородны и лаконичны, а на поверхности белого камня изображён портрет Пастернака в технике контррельефа. В прошлом рядом с могилой росли три высокие сосны, которые также стали своеобразным символом и упоминались во многих произведениях российских литераторов. Но в 1985 году одна из них рухнула, едва не разбив памятник, и её спилили, а позже выкорчевали.

Памятник не раз страдал из-за многочисленных акций вандалов, и в 2000 году его заменили на точную копию работы Д. Шаховского, а также укрепили склон холма, на котором располагается могила, и сделали удобную площадку для экскурсантов. В настоящее время могила Б. Пастернака официально признана объектом культурного наследия.

Место погребения Пастернака быстро стало культовым. Здесь собираются почитатели его творчества из разных стран. Известно, что во время своего визита в Москву в 2004 году известный режиссёр Квентин Тарантино первым делом попросил отвезти его на могилу Пастернака. Оказалось, что Тарантино читал стихотворения поэта ещё с детства, большинство из них знает наизусть, и считает Пастернака одним из своих литературных кумиров.

Как посетителям найти могилу Бориса Пастернака на Переделкинском кладбище? Это нетрудно: войдя через главный вход, идите прямо до небольшой развилки. За ней направляйтесь вправо, по тропинке вдоль забора, ограждающего кладбище. По пути вы увидите могилу поэта Арсения Тарковского. Двигайтесь дальше вдоль ограды, пока не увидите белый каменный памятник на месте захоронения Пастернака.